Эти жестокие наслаждения

      Все начинается вот так.       После своей смерти мальчишка просыпается на территории Сукуны и тут же бросается в атаку. Неудивительно, что Юджи напрочь отказывается от заключения пакта, и поэтому Сукуна, закатив глаза, решает пойти сложным путем. Отрезать мальчишке голову проще простого. Сукуне даже почти жаль, что Юджи проиграл так быстро. Он вздыхает и, бросив на труп последний безразличный взгляд, отворачивается…       Только чтобы вновь оказаться на своем троне, с мальчишкой у его подножья.       У Сукуны уходит секунда на то, чтобы понять, что каким-то образом они вернулись ровно в то же положение, когда Юджи, умерев, оказался в его владениях. У его сосуда уходит немного больше времени, чтобы прийти к тем же выводам. Он смотрит на Сукуну с непониманием.       — Чт… Как ты меня снова сюда вернул? — кричит он, сжимая кулаки.       Сукуна подавляет желание закатить глаза — разве он не понял, что сражаться с ним бесполезно? Но лицо Юджи все равно что открытая книга, и Сукуна только по одному взгляду понимает, что его удивление искренне, и что это не дело рук мальчишки. По крайней мере, не умышленное.       Он спрыгивает и ловко приземляется у подножья горы из костей. Юджи напрягается, становясь в стойку.       — Эй… — начинает он, но это все, что он успевает произнести, прежде чем Сукуна отрезает ему голову с плеч.       Тело с глухим стуком падает на землю, и в этот раз Сукуна не сводит с него глаз. Может, он что-то упустил. Может…       Он моргает. Он в своем троне. Снова. И Юджи стоит у подножья. Снова.       «Что ж, — думает Сукуна, постукивая пальцами по подлокотнику, — это что-то новенькое».       В этот раз на лице Юджи написана злость.       — Ты! — кричит он и срывается к Сукуне. — Что ты сделал?       Он замахивается, только чтобы Сукуна перехватил его руку и сбил с ног одним плавным движением. Запыхавшийся Юджи падает к его ногам, и, прежде чем успевает подняться, Сукуна склоняется и хватает его за лицо, задирая его голову так, чтобы их глаза встретились.       — Паршивец, — невесело тянет он, — ты правда считаешь, что это моих рук дело?       Глаза Юджи широко распахиваются.       — Р-разве это не так?       Сукуна вздыхает. Он отпускает Юджи и откидывается в своем троне, опуская голову на руку.       — Нет. Зачем мне создавать временную петлю?       Юджи разевает рот в удивлении.       — Создавать что? — спрашивает он, не веря своим ушам, но Сукуна игнорирует его вопрос.       Он не слишком уверен в своем выводе, но чем еще это объяснить? Временная петля — единственное, что способно заставить их переживать одни и те же события после смерти Юджи.       И тут все встает на свои места — смерть Юджи — петля началась с момента, как Сукуна его убил. Он поворачивается к своему сосуду, видимо, почувствовавшему, что Сукуна что-то понял, потому как тот вскидывает брови, стоит их глазам встретиться.       — Что? — Юджи склоняет голову набок. — У тебя выражение лица странное. О чем ты подумал?       Сукуна встает. Юджи недоверчиво делает шаг назад — умный ход, но все равно бессмысленный.       — О тебе, — отвечает Сукуна. Оба последних раза он убил Юджи обезглавливанием. Может, сработает что-то иное. — Ответ лежит в тебе.       Он делает быстрое движение — сначала пробивает мальчишке грудную клетку, разрывая внутренности в клочья. Затем, схватив кишки, вырывает их, и тело Юджи вскоре падает вслед за ними.       Сукуна не обращает на это внимания. Он рассеянно вытирает окровавленную руку о свое кимоно, обозревая свои владения. В прошлый раз он сосредоточил внимание на трупе Юджи и ничего не заметил. Может, смотрел не туда. Бордовые воды струятся у ног, пока он медленно бродит в поисках любых подсказок. Знак, предупреждение, выход…       Он оказывается на своем троне.       Сукуна хмыкает в изумлении. Может, все более серьезно, чем он думал, но неважно. Он встает и вдруг замечает, что кровавый след на кимоно исчез. Интересно.       Под ним, Юджи поднимается на ноги, одной рукой держась за грудь. На его лице написана боль. Очевидно, что все, что Сукуна с ним делает, сказывается на нем — даже после его «смерти». Их взгляды встречаются, и он замечает, как в глазах Юджи впервые зарождается страх. В груди Сукуны растекается нечто вроде удовлетворения. Да, так его сосуд и должен выглядеть — как все должны выглядеть при его виде, трепещущие в ужасе от его силы и мощи. В его крови вскипает голод, что подавлялся тысячелетие, вместе с растущим желанием уничтожать и убивать.       Он делает шаг вперед. Густая и удушающая проклятая энергия струится вокруг него. Красные глаза встречаются с карими, и губы Сукуны кривятся в ухмылке. Выход из петли может подождать. Пока…       Пока он начнет охоту на свою жертву.

***

             К пятнадцатой петле Сукуна понимает, что сделал верный выбор, решив поубивать свой сосуд.       Во-первых, это забавно. Он наслаждается трепетом, что охватывает его всякий раз, как он разрывает тело Юджи на части, пока сражается с неистовством, с которым не сражался вот уже тысячу лет. В этом нет никакого изящества — лишь грубое, первозданное насилие. Кожа рвется в его зубах, точно бумага. Когти рассекают сухожилия и суставы. Кровь покрывает землю, стены — окрашивает все в прекрасный оттенок бордового. А затем все повторяется — снова и снова.       Это окрыляет. Взбудораживает. Это все, по чему Сукуна так скучал.       Иногда он делает все быстро. Иногда — в большинстве своем — он затягивает мучения, заставляя Юджи страдать, а потом позволяет ему сбегать или атаковать в ответ, наслаждаясь тем, как отчаянно тот пытается победить. Хорошо, что его сосуд никак не сдается — впрочем, ничего иного Сукуна и не ожидал. Чего Юджи не занимать, так это упорства. Он силен и никогда не молит о пощаде. Может, ему и страшно — но он не трус.       Сукуна может это уважать. Именно поэтому время от времени он позволяет ударам Юджи задеть его — недостаточно, чтобы вправду причинить вред, но достаточно, чтобы мальчишка продолжал, — нечто вроде награды за его упорство. В конце концов, чем дольше Юджи сражается, тем лучше.       Кажется, они доходят до тридцатой петли, когда Юджи впервые застигает его врасплох.       Прежде чем Сукуна успевает подняться со своего трона, кулак бьет его в лицо, опрокидывая назад. Рука Юджи искрится черными всполохами. Неужели череда смертей заставила мальчишку возрасти в силе так скоро, что он освоил черную вспышку? Несмотря на уязвленное эго, Сукуне приходится признать, что он впечатлен — но разве что самую малость.       Он оказывается на ногах в мгновение ока, восстановившись. Когда Юджи нападает снова, Сукуна ныряет под удар и впечатывает кулак в живот мальчишки. Слышится удовлетворяющий хруст, прежде чем Юджи с задушенным вдохом отлетает в воду. Из его рта стекает кровь; Сукуна повредил ему пару внутренних органов. Значит, долго не продержится.       — Неплохо, — тянет Сукуна, приближаясь к мальчишке. — Ты стал сильнее. Хотя и недостаточно, — добавляет он с ухмылкой, проведя ногтем по щеке Юджи.       Юджи не отворачивается.       — Ну давай, — срывается он. — Кончай с этим.       Грудь Сукуны вдруг заполняет жар, то, чего он не ощущал уже очень давно. Другой голод. Он обводит глазами побитое тело Юджи, останавливается на вздымающейся груди и окровавленных губах.       — Впечатляет, что ты еще не потерял воинственный дух, — говорит он, проведя пальцем по горлу Юджи и потянув за воротник его формы. Юджи не замечал быстро растущего аппетита Сукуны, как и желания, загоревшегося в его глазах. — Хотя, мне интересно, насколько тебя хватит.       Осознание настигает Юджи только тогда, когда Сукуна срывает с него толстовку.       — Ты!.. — Рука, схватившая его за шею, заставляет Юджи замолчать, и его опрокидывают на землю, где Сукуна срывает с него остатки одежды.       Юджи задыхается, окровавленной рукой он пытается оторвать пальцы Сукуны со своего горла, но у него, конечно же, ничего не выходит. Потому что здесь, в этой временной петле, Сукуна — король.       А король берет то, что пожелает, когда пожелает. Он отпускает шею Юджи, когда его губы начинают синеть, и устраивается между ногами мальчишки, пока тот глотает воздух.       — Не смей, — хрипит он осипшим голосом, но Сукуна едва его слышит. Его член уже стоит, когда он берет его в ладонь и направляет себя, другой рукой удерживая мальчишку на месте. — Нет, нет, остановись…       Сукуна толкается.       Он почти что стонет, стоит ему погрузиться в теплую, тесную плоть.       — Черт, — шипит он, пока Юджи вопит, беспомощно содрогаясь на холодной мокрой земле. Сукуна берет грубый, беспощадный темп.       Он скучал по этому чувству. Его почти что охватывает эйфория, напоминание о днях его величия, когда он убивал и грабил в свое удовольствие.       Но с Юджи все по-другому. Он ухмыляется от вида трясущегося и кричащего сосуда под ним, наслаждается слезами, текущими из зажмуренных глаз. Дыхание мальчишки неравномерно и пропитано болью, но когда он начинает говорить, его голос полон холодного, острого гнева:       — Я убью тебя, — шипит он, истекая кровью. — Клянусь. Я убью тебя.       Сукуна лишь смеется.       — Жду с нетерпением, — мурлычет он и, преисполненный удовольствием, мощью и вкусом крови, кончает.

***

53

      В этот раз он берет Юджи сзади, впиваясь когтями в яремную вену.       — Потаскуха, — насмехается он, когда Юджи твердеет, хотя прекрасно знает, что все это время целился в его простату. Забавно наблюдать, как глаза мальчишки наполняются стыдом, а нижняя губа трясется от унижения. — Какая же ты шлюшка. Тебе же это нравится, да?       Челюсть Юджи напрягается.       — Я убью тебя, — выдавливает он. — Я разорву тебя на куски, ты… Ах!       Сукуна чувствительно проводит пальцами по его груди.       — Что ты сказал? — издевается он, пока Юджи пытается заглушить свои стоны. — Что-то я не расслышал.       К неудовольствию Сукуны, его сосуд не ведется на провокацию, даже когда он вырывает пару резких вздохов из его горла. Ну что ж.       Он всегда может попытаться снова.

***

98

      Дыхание Юджи жарко опаляет щеку. Он полу-лежит на груди Сукуны; их потные тела крепко прижаты, и Сукуна держит его за пояс, заставляя оставаться в одном положении. Они на троне Сукуны, а Юджи сидит у него на коленях, пока собственные ноги трясутся в изнеможении.       — С-стой, — шепчет он, стоит Сукуне двинуться внутри него, готовый к новому раунду. — Достаточно. Я-я не могу…       — Можешь, — обрывает его Сукуна. Он толкается глубже и чувствует, как Юджи сжимается на нем, испуская тихий вздох. Вот таким — сломленным и изнуренным, неспособным сражаться — он выглядит прекрасно. Это заставляет Сукуну улыбнуться. — Можешь и будешь.

***

      Кажется, они где-то на двухсотой петле, когда новизна ситуации начинает блекнуть. Число раз, как человека можно пытать и убивать, ограничено. Что же касается Юджи… Глаза Сукуны устремляются к бездвижному телу перед ним. В его ладони лежит вырванное из груди сердце сопляка.       Наверное, Юджи достиг своего предела. Он перестал бросаться в бой, хоть ненависть горела в его взгляде даже после бесчисленных петель.       И он продолжал цепляться за это глупое, наивное обещание:       — В один день я убью тебя, Сукуна.       Сукуна всякий раз смеется над ним.       — Глупец, — говорит он с привычной злобной ухмылкой. — Единственное существо в этом мире, что способно убить меня, — это я сам.       

***

230

      Тело Юджи тяжело повисает на нем. Пальцы Сукуны медленно скользят по его мягким волосам, пока тяжелое дыхание мальчишки эхом отдается по его территории.       Он ждет.       Все это время Сукуна ни разу не задавался вопросом, есть ли у петель конец. Он знает, что все начинается снова после смерти Юджи — это факт. Но что, если Юджи не умрет вообще? Если Сукуна оставит его в живых, завершится ли петля по истечению определенного времени? Или она будет продолжаться вечно?       — Что ты делаешь? — Голос Юджи звучит устало. Он не сопротивляется, когда Сукуна устраивает его на своих коленях.       — Ну... — он играет с розовым локоном. — Я убивал тебя сотни раз, мальчишка, но мы все равно еще здесь, так что я пробую новый подход. Может, ответ кроется в ожидании.       Юджи ничего не говорит. Сукуна и не ждал ответа, но ему приходится признать, что отстраненность паршивца начинает его раздражать. Он привык к пылкости Юджи в самом начале, когда каждая петля обещала сражение, шанс пролить кровь. Он знал, что его сосуд всего лишь человек, но какая-то часть него все равно ожидала большего.       Юджи делает резкий вдох.       — А может, — начинает он тихо, — это твоя смерть прервет петлю, а не моя?       Сукуна застывает. Сердце делает удар — и этот звук разносится в его ушах так громко, что это единственное, что он может слышать, — прежде чем Сукуна отводит голову мальчишки назад, встречаясь с ним глазами.       — А ну повтори, — шипит он, выплевывая слова, точно яд. — Ты, мелкий засранец, ты думаешь, это я ответственен за происходящее? Ты хочешь, чтобы я себя убил? Да? Я убью тебя.       — Давай, — голос Юджи не дрогнул. — Все просто вернется на круги своя, разве нет?       Сукуна сужает глаза.       — Ты… — рычит он, но в следующее мгновение обнаруживает себя на своем троне, и гнев в его венах горит еще сильнее. Черт. Черт. Значит, переждать петлю нельзя. Он так раздосадован, что ему хочется рвать и метать. Но стоит ему повернуться к Юджи, развалившемуся у подножья трона, он не может заставить себя двинуться. В этом нет смысла. Как и сказал Юджи, петля просто начнется снова.       И тогда его осеняет.       Сукуна теряет контроль.       Правда ясна как день — он просто игнорировал ее все это время. С момента, как началась первая петля, Сукуна и Юджи попали в заключение. Великий Король Проклятий лишился силы в своих же владениях, и потому он остановил свой взор на Юджи — единственном создании слабее него, — чтобы восстановить иллюзию контроля. Он им владел. Юджи был его — но теперь, когда Юджи поменялся, Сукуна понимает, что вновь беспомощен.       И впервые за долгое время Сукуна чувствует страх.

***

???

      Он потерял счет времени.       Теперь он держится от Юджи подальше, оставляя его в покое всякий раз, как петля возобновляется. Сукуна надеется, что его сосуд вернется к нему по доброй воле. Но Юджи не обращает на него внимания, и с каждой петлей страх в сердце Сукуны крепчает.       По ощущениям проходит вечность, прежде чем Сукуна решает заговорить. Когда он садится подле Юджи, сосуд не шевелится. Если бы не мерное движение груди, его можно было бы принять за труп.       Сукуна отворачивается.       — Знаешь, — начинает он, и голос его отдается эхом среди тишины, — я много думал над тем, что ты сказал. Что петля завершится с моей смертью.       Ноль реакции. Юджи смотрит пустыми глазами ровно перед собой. Сукуна продолжает:       — Я умер однажды, — говорит он. — Очень давно, когда эти ублюдки-шаманы меня настигли, — он не может сдержать ненависти в своем голосе, хоть его и радует, что они все в конечном итоге встретили свою жестокую смерть. — Тысячелетие, мальчик. Тысячелетие я метался где-то между жизнью и смертью.       От воспоминания по спине ползут мурашки. Он встряхивает наваждение.       — Я не хочу испытать нечто подобное вновь, — признает он, и, наверное, он впервые столь честен с человеком. — Если я умру, нет гарантий, что я воскресну, как ты.       На краю зрения что-то шевелится. Сукуна поворачивается и видит, что Юджи смотрит на него с неясным ему выражением.       — И что же ты намерен делать, если не хочешь умирать? — осторожно спрашивает Юджи. — Мы испробовали все варианты.       Сукуна вертит в руках кость, размышляя.       — Думаю, мы могли бы остаться в этой петле.       — Значит, ты трус, — ответ звучит резко. В обычный раз за ним последовало бы мгновенное убийство, но, кажется, Юджи догадался, что Сукуна больше не причиняет ему вреда.       Он пропускает оскорбление мимо ушей.       — Разве это так плохо? — возражает он. — Подумай. В реальном мире ты всегда будешь мишенью. Верхушка всегда будет желать твоей смерти. Здесь же ты сможешь жить вечность.       — С тобой.       — Со мной, — соглашается Сукуна. Он склоняется ближе. Юджи не отодвигается. Хороший знак. — Ты же знаешь, что я больше не причиню тебе вреда.       Юджи закатывает глаза.       — И я тебе, конечно же, верю, — саркастично отзывается он. — За все это время ты вообще не изменился. Ты просто хочешь продолжить жить, контролируя меня.       — Верно, — на лице Юджи появляется удивление, стоит ему это признать. Он явно не ожидал от Сукуны честности. — Но это лучший способ спасти нас обоих. И если ты не веришь, что я никогда больше тебе не наврежу, мы можем заключить пакт.       Он обхватывает пальцами запястье Юджи. Тот дрожит под его касанием, но позволяет Сукуне приблизиться вплотную. Его губы мягко раскрываются под губами Сукуны, пока они нежно целуются — и когда Сукуна отстраняется, ему кажется, что на кратчайшее мгновение в глазах Юджи загорается сомнение. Но затем мальчик встает и бросает на Сукуну взгляд, полный грусти и щепотки сожаления.       — Я не верю тебе, — говорит он. — И даже если бы верил, это не отменяет всего того, что ты мне сделал, всю боль и страдания, что ты мне причинил. Ты пытал меня, Сукуна, — он коротко смеется, словно не может поверить тому, что говорит. — Ты правда думал, что я обо всем забуду? Просто потому, что оставил меня ненадолго в покое?       Он ведет рукой по своим спутанным розовым волосам, выглядя изможденным.       — Может, у меня и не выйдет тебя убить, — продолжает он с долгим вздохом, — но я не позволю тебе поступать как вздумается. Если хочешь выйти из петли — тебе придется сделать это самому.       Их взгляды встречаются вновь. На мгновение повисает тишина, но прежде, чем Сукуна успевает сказать что-либо, Юджи заговаривает снова.       — Знаешь, — размышляет он, — если тебе удастся вызволить нас отсюда — кто знает, может, у нас выйдет начать все сначала. Исправить то, что между нами, чем бы это ни было. Но если ты этого не сделаешь, мы просто продолжим переживать этот ад вечность.       Он пинает кость, лежащую на земле, отправляя ее в полет. Сукуна вдруг чувствует тяжесть в груди.       — Юджи… — начинает он, но мир возобновляется вновь.

***

      Время течет. Петли начинаются и заканчиваются. Тяжесть в груди не уходит.       Он помнит шаманов, что когда-то убили его, как находился между всем и ничем, помнит холод и беспомощность своего состояния. Помнит вкус крови на языке и рвущуюся кожу под когтями. Помнит свой насмехающийся голос: «Глупец, единственное существо в этом мире, что способно убить меня, — это я сам».       Помнит мягкость губ Юджи на своих.       Он встает.       В тишине он нисходит со своего трона, ткань кимоно развевается вокруг него.       Юджи, нахмурившись, смотрит на него, когда он оказывается рядом. Он почти начинает говорить, но Сукуна склоняется к нему раньше, и их губы встречаются в последний раз.       Когда он отступает, тяжесть в груди уходит. Может, это сработает. Может, нет. Но оставаться в этом месте, заключенным навеки, — все равно что смириться с участью, что ждала его после первой смерти.       Резкая, острая боль вспыхивает внутри, когда он пронзает рукой собственную грудь и вырывает свое сердце. Последнее, что он видит перед тем, как темнота поглощает его, — это тянущийся к нему Юджи с широко распахнутыми от шока глазами, с именем Сукуны на устах.       Это заставляет Сукуну улыбнуться.