ведь нам и горизонта хватит вполне.

      В глазах и во рту сухо. Гудение в голове ощущается несуществующе-выдуманным, таким, будто сдавливающая виски боль абсолютно фантомна, и, стоит только оказаться в тишине, она тут же исчезнет.       Исчезнет, как и липкие взгляды, как и шушукающиеся девчонки с сожженными белыми волосами и огромными стрелками — что на колготках, что на глазах, — и, обязательно, вишневым гаражом в руке. Если не сразу в двух. Или эссой.       И «эсса» искусственность выдавала сразу, потому что как пить всерьёз это Скарамучча просто не представлял. Только для того, чтобы понтоваться перед мальчишками с широкими и толстыми подкатами на джинсах.       От лицемерия и поверхностности тошнило, отсюда хотелось сбежать, но здесь — громкая музыка, Т-Фест, жужжащий через колонки если не в ушах, то в самой черепушке очередной завирусившийся трек, а еще здесь Чайльд.       Одиннадцатиклассник — чудом. Почему он не ушел после девятого было загадкой для всех и для учителей в том числе, потому что на таких, как Тарталья, написано сразу, при рождении: ПТУ. При более позитивном раскладе — кадетская школа, но все реалисты и прекрасно понимают, что с его мамой-кошкой, наплодившей пять погодок на двушку в хрущёвке, максимум, который Чайльду светит — это все-таки ПТУ. В лучшем случае. Даже после одиннадцатого.       Май, у всех ЕГЭ на носу, а у Чайльда на носу веснушки и ветер в голове. Феерическое бездумие. Вся параллель знает, да и вся школа, наверное, тоже, потому что на линейках, на уроках и из уст школьного завуча имя рыжего слышится чаще, чем гимн России. А он, кажется, этим очень доволен. Улыбается себе широкой зубастой улыбкой, сжимает на плече лямку пустого рюкзака, и даже не пытается делать вид, что его волнует это всё. В душе, наверное, все-таки волнует — Скарамучче хотелось так думать, — а снаружи нет. Снаружи Чайльд — обычный, среднестатистический зафеймленный мальчишка, краш девчонок просто по причине смазливого лица и того, что в свое время Тарталью впихнули во все возможные бесплатные спортивные секции, чтобы не заниматься ребенком. И, как следствие, получается удачное стечение обстоятельств — пока на одноклассниках пиджаки висят, как на тростинках, у Чайльда есть, чем похвастаться. И, конечно, он этим пользуется. Еще бы не пользовался.       Словом, Чайльд был красивым. Сегодня почему-то особенно.       Это сладковато-кислое чувство на кончике языка появилось еще утром или днем. Или в начале недели, когда Скарамуччу вообще позвали на эту вписку, и он стойко отказывался, пока не до него не дошел слух и мысль буквально за пять минут активного думанья, о том, что Тарталья скорее всего будет там. И тогда вариантов не оставалось, выбор рисовался сам собой.       Потому что знать наизусть расписание человека, которому ты даже никогда не говоришь «привет» — это очень и очень стыдно. И случайно пересекаться в коридорах, будто Скарамучча забыл что-то рядом с кабинетами, где у его класса не было уроков никогда в жизни, тоже не слишком блещет самоуважением.       Толку из всего этого вышло мало. Потому что это было глупо по определению: Тарталью едва ли интересовал хоть кто-то, кроме длинноногих брюнеток, с которыми он же обжимался и танцевал, которым рассказывал анекдоты — дурацкие, к слову, но Скарамучче нравились, — и которым любезно открывал очередную бутылку пива, как настоящий силач и герой. Иногда зубами, как настоящий дворовой авторитет и безмозглый придурок.       Спустя пять часов от начала Скарамучча успел отчаяться. Стрельнуть сигарету у кого-то, спуститься со второго этажа на первый, выскользнуть из парадной и осесть на заплеванной и пошарпанной скамейке у дома, слыша даже с улицы все возгласы и долбежку музыки. Соседи уже приходили жаловаться, грозились полицией, но полиции было все равно, потому что пока не убили — делать нечего.       Сердце сжимается болезненно снова и снова, так, будто из груди исчезает вообще весь воздух, а челюсть сводит тягучим, притупленным спазмом, как когда сильно стискиваешь зубы. Ему — Куникудзуши — не светит ничего, и ловить нечего, нужно вызывать такси и во благо себе же ехать домой, чтобы не мерзнуть на улице остаток ночи, потому что возвращаться туда, на праздник жизни, — это все равно что выйти перекурить и обратно сигануть в адово пекло.       Сигарета рассасывает рассудок. В голове от никотина странная легкость, граничащая с головокружением, а в теле — слабость, но Скарамучча не перестает затягиваться. Курит, обхватывая фильтр сухими губами, и едва ли не валится со скамейки, удерживаясь ладонями за доски. Дышать.       Время прокручивается само собой секундной стрелкой на несуществующем циферблате, в желудке крутит, и, в целом, кажется, одно лишнее движение — и всё. Клумба, старательно засаженная тюльпанами бабульками с первого этажа, окажется отличным пристанищем для переваренных пиццы с халапеньо и по меньшей мере трех видов чипс.       Ды-шать.       Даже тогда, когда из подъезда высовывается слишком знакомая рыжая макушка, а с ней — чья-то лысая, бормочущая едва ли что-то связное. Скарамучча не хотел бы подслушивать, но пошевелиться и встать со скамьи может едва ли, а пьяные бредни, кажется, какого-то чайльдового знакомого слышны будут и через улицу.       — Нормально мне всё... Никуда я не еду! — едва ли выговаривая слова, произносит лысый, которого, кажется, к такси уже не просто ведут, а тащат.       — Такси, если что, до дома едет, ты подняться сможешь, товарищ?       — Подняться? Пойд-дем!       — Домой подняться сможешь? Номер квартиры своей помнишь?       — Триц-цать пять!       Феноменально. Скарамучча хмыкает как-то неслышимо, пока Чайльд усаживает парня на заднее сиденье, и закрывает дверь, протягивая водителю деньги за оплату: сначала купюрой, потом мелочью, докинуть.       Это первый раз за вечер, когда Тарталья остается без внимания кучи одноклассников и, в целом, толпы. Но даже сейчас, без воображаемых софитов, он выглядит просто невероятно хорошо. Искренний, заботящийся и о том, чтобы случайный горемыка добрался до дома, и о том, чтобы все было хорошо, Чайльд вызывал острое желание хотя бы на несколько секунд оказаться в зоне его внимания и этой какой-то доблестной заботы.       Сердце снова болело, но на этот раз с какой-то горькой обидой на весь мир сразу. Скарамучча смотрел в чужую спину, не дыша, а только слыша, как в груди эта несчастная мышца колотится, едва ли не разрывая многолетние шрамы от швов, а глаза судорожно пытаются запомнить всё, каждый, даже самый крошечный момент и деталь, чтобы потом воспроизводить в голове образ с постыдным благоговением. Прокручивать перед сном, складывая ладонь к ладони, держаться за собственную грудь, немного улыбаться и думать.       Красивый. Даже так — со спины. С взлохмоченными волосами, в простой белой футболке и джинсах с подворотами. Высокий до несуразности, а оттого кажущийся устрашающим, но лишь в первую секунду.       И до слез хотелось сказать, вот так, в лоб: «обрати на меня внимание». Едва шевеля губами, а, может, и крича.       Тарталья оборачивается, когда такси, развернувшись на забитой машинами парковке, уезжает. Впервые — глядит на Куникудзуши с добродушным смешком, и кивает, мол, сам понимаешь — ситуация.       А Скарамучча только молчит. И хмурится.       — Товарищ, ты совсем зеленый. Тебе такси тоже, может, нужно? — в пару медленных шагов подходя, Чайльд оказывается близко к скамейке, и именно в этот момент в голове Скарамуччи взрывается все и сразу, а внутренний голос кричит и вопит, не зная, что вообще он должен сообразить и сказать. Плоды фейерверков перед глазами бабочек в желудке не слишком впечатляют:       — А ты обо всех печешься, кого впервые видишь?       Идиот.       У Чайльда на лице стынет мелкое непонимание, а после — оно же плывет в ухмылке, отправляя руки в карманы джинс. Что смешного?       — Прости, ты выглядишь так, как будто тебе и до паспорта еще долго. Тебя не потеряли родители?       — У тебя отвратительное чувство юмора, — морщит нос, показательно закатывая глаза: — Больше не шути.       — Так ты едешь домой?       — Нет, — Скарамучча качает головой, отвечая уже более спокойно, хотя и угомониться в такой ситуации было откровенно трудно. Он не дышит все еще, перебиваясь краткими рывками воздуха, но этого мало, чтобы мозг вообще мог нормально функционировать. — Меня укачивает в машинах.       Тарталья мычит понимающе, прежде чем присвистнуть.       Хотелось, чтобы несуществующее что-то случилось прямо сейчас, заставляя Тарталью остаться хотя бы на несколько минут, еще-еще, лишь бы им же — Чайльдом — надышаться и насмотреться, просто глядя на старшеклассника вживую, а не через экран телефона. На его страничке в Вконтакте или Инстаграме, или — прямо в галерее Скарамуччи, в том самом альбоме, который лучше никогда и никому не показывать, потому что таким занимаются только девчонки, коллекционируя фотографии своих крашей.       Скарамучча поджимает губы, глядя уже собраннее, будто бы немного совсем трезвее, словно не готов был вывернуть желудок несколькими секундами ранее. Попустило?       — Пешком пойдешь? — спрашивает-таки Чайльд спустя секунд десять молчания.       — Не знаю.       Глупый ответ. Здесь или четкое «да», или «нет», но отчего-то говорить совсем уж односложно не хочется, а Чайльд, чертов придурок, смеется.       — Ты как Тоня, — выпаливает, прежде чем, осекшись, добавить: — Моя сестра.       Сам Бог удерживает Куникудзуши от того, чтобы выпалить «я знаю», и он только прикусывает язык.       И непонимающе смотрит.       — Почему?       — Подождешь немного? Я за курткой и приду, — игнорируя вопрос, негромко произносит Чайльд, прежде чем, неопределенно взмахнув рукой, устремиться к подъезду и исчезнуть за дверью, заставляя Скарамуччу осмысливать сказанное в одиночестве. Он придет? Он хочет посидеть вместе? Зачем ему куртка? Что Чайльд хочет?       Ничего не понятно.       Куникудзуши спрыгивает со скамейки, приоткрытым ртом хватая свежий-свежий воздух, и оглядывается вокруг себя, прикусывая кожицу на нижней губе, чтобы нервно ее содрать, а после — делает несколько шагов в сторону парковки, норовя пройти дальше, в направлении своего дома. Неспешно, несмело, откровенно колеблясь и пытаясь понять, что к чему.       Чайльд придет сейчас, если вообще придет, и вдруг Скарамучча сделает какую-то глупость? Скажет что-то не то или окажется в чужих глазах абсолютным безмозглым дураком? Этого никак нельзя было допустить — такое просто немыслимо, и если Куникудзуши допустит хоть что-то из этого, то он умрет прямо на месте от стыда, а, еще хуже, будет ковырять эти мысли перед сном, вспоминая, как сделал что-то, что навсегда выставит его посмешищем.       Чайльд не приходит долго — целых пять минут отсутствия кажутся тем самым адовым пеклом и аидовыми пытками. Сказитель, вышагивая по разлиновке на парковке, мельтешит и мнет собственное запястье, смотря себе под ноги с попеременным, ежесекундным взглядом в сторону двери парадной, чтобы спустя целых десять — десять! — минут обнаружить там Тарталью.       — О, ты не сбежал, — он улыбается во всю, накинув на себя ветровку и поправляя на плече какой-то странноватый и потертый рюкзак, а еще глядит на Скарамуччу так солнечно, как только может. И Скарамучча вообще ни капли не осуждает всех тех девчонок, которые штабелями падали при виде этого средоточия беззаботной, пышущей молодости.       Слова вылетают из головы как-то сами, а потому приходится складывать буквы в предложения с явным усилием.       — А нужно было?       — А хотелось?       — Я был уверен, что ты не придешь.       — Почему?       И молчит. Не ответить. Что Скарамучча ему мог сказать? Потому что Чайльд, не будучи именинником, был в центре внимания? Потому что Чайльд танцевал со всеми и каждой, играл в игры и был едва ли не тем самым, кого пускают в клуб бесплатно для того, чтобы развлекать всех, кто приходит?       Потому что сложно было представить, что Чайльд действительно обратил внимание на него, Скарамуччу, и это не было больной пьяной фантазией?       — Потому что, — жмет плечами Куникудзуши, фыркая, и сшагивает с парапета на асфальт, делая шаг вперед, к Чайльду, прежде чем глянуть в сторону дороги вдоль дома. — Что ты хочешь?       — Проводить, — следом же, зеркаля жест, Тарталья жмет плечами, словно его действия очевидны так же, как цветение черемухи в мае. — Товарищ, ты зеленый и выглядишь так, как будто свалишься с ног, если сделаешь лишний шаг. Нам не нужны истории, сам понимаешь. Далеко тебе идти?       Скарамучча хмурится. Снова.       — Я не свалюсь от пары бутылок пива, не принимай меня за беспомощного, — цокает, демонстративно закатывая глаза, и кивает в сторону дороги. — Минут двадцать пешком. Ты не обязан никого провожать, я в состоянии дойти сам.       Чайльд усмехается, качая головой, и протягивает руку, чтобы легко похлопать Сказителя по плечу. А сердце Скарамуччи останавливается вот прямо сейчас же без возможности биться снова, потому что это было первое в жизни касание Тартальи. Вот так, напрямую, не в толпе, которая торопится пробраться в очередь в школьной столовке, а в достаточно открытом пространстве, да еще и по своей воле.       — Я уже все равно хотел уходить. Мне утром на тренировку, так что... Как, говоришь, тебя зовут?       — Я не говорил, — резонно тянет Сказитель, прежде чем встретиться с неловким, но слегка укоризненным взглядом Чайльда, мол «это всего лишь фигура речи и нормы приличия». Он вздыхает, закатывая глаза и звонко цокая, прежде чем ответить: — Скарамучча.       Губы Тартальи кривятся в ухмылке с кратким смешком.       — А я Аякс, — отвечает, и прежде, чем Скарамучча снова едва ли не выпалит «я знаю», Чайльд продолжает говорить: — Я тебя не видел совсем не вечеринке, ты только пришел и сразу ушел, или..?       — Я был там с самого начала, — жмет плечами Сказитель, фыркнув, и, вставая на парапет, вышагивает по нему, пока Тарталья идет следом, с другой стороны. Так хотя бы разница в росте казалась чуть меньше. — Нет ничего удивительного в том, что ты никого не видел. Вокруг тебя всегда есть кто-то.       И тут же Скарамучча мысленно хлопает себя по лбу, понимая, что он сказал. Придурок.       — В смысле, тебя трудно не заметить, тебя везде все обсуждают. Это надоедает, знаешь? Ты как будто вообще везде.       Не выглядит так, будто Тарталью эти слова удивляют, но, кажется, будто и не радуют тоже; на чужом лице застывает откровенно вымученная легкая улыбка, а взгляд Чайльд опускает куда-то под ноги, словно бы его отчитывали.       Скарамучча хмурится, будто снова сказал что-то не то, и умолкает, решая, что и так уже наговорил достаточно, чтобы продолжать вообще диалог, и только глядит вперед сам, спрыгивая с парапета тогда, когда он кончается, и, пройдя пару шагов вперед по асфальту, поднимается снова, отправляя руки в карманы джинс.       — Тебе не нравится?       — Что?       — Ну, то, что кто-то на слуху. Я.       Скарамучча, плотно прижимая язык к нëбу, сглатывает. Возможно, ему не нравилось. Возможно, в этом были свои минусы и плюсы. Это позволяло узнавать об Аяксе больше, чем можно, потому что вся его жизнь едва ли не была на слуху, но также делало его совершенно недосягаемым.       Тишина затягивается. Что он мог сказать вообще?       — Это имеет значение? Мы знакомы пять минут от силы.       — Мне интересно. Ты не выглядишь как тот, кто по умолчанию хочет дружить со мной просто потому что. Ну, знаешь. Крутой стол в столовке, популярность, девчонки?       О, конечно Скарамучча не хотел дружить. Какое ему могло вообще быть дело до крутого стола в столовке и девчонок с ногами от ушей, когда всë внимание удерживалось лишь на Чайльде и на том, насколько тот хорош, даже если только-только пришел — к третьему уроку, — взлохмоченный, в мятой футболке, за которую его же отчитали дежурные учителя в холле, а еще с глупой довольной улыбкой после вчерашнего футбольного соревнования среди школ по области?       Все то, что Скарамучча испытывал, никак не могло относиться к дружбе хоть на сколько-нибудь. Это...       — Не знаю. Я должен к этому как-то особенно относиться?       Чайльд жмет плечами. Снова. Диалог не шел никуда, но сам факт его существования уже грел душу, заставляя запоминать каждую, даже самую мелкую деталь, чтобы после воспроизвести, прокручивая в голове до талого, до момента, пока каждое слово не будет разобрано на запчасти.       Они проходят через очередную улицу, выглядывая отсутствующие машины на переходе, и сворачивают через дом во внутренний двор, где совсем-совсем тихо.       — Так ты с самого начала просто смотрел за мной что-ли?       — Я не смотрел за тобой, придурок, — цокает Скарамучча, мысленно радуясь тому, что на улице достаточно темно, чтобы не было видно совершенно выдающего его выражения лица. — Не будь таким самовлюбленным, иначе меня стошнит.       — Тогда что ты делал? Просто сидел?       У Сказителя нет никакого оправдания. Он вздыхает, поворачиваясь лицом к Чайльду, и только сверлит рыжего взглядом, не в силах придумать вообще хоть что-то. Он только едва-едва приоткрывает рот, делая попытку связать два слова между собой во вразумительный аргумент, и замирает, смотря в лукаво прищуренные глаза.       От смущения, переполняющего его, Скарамуччу, хотелось поколотить причину этого смущения.       — Ну так что?       — У меня просто не было настроения вылезать в центр толпы и как идиот со всеми кричать песни, понятно?       — Так ты просто наблюдал, ага. И на матче тоже?       Скарамучча не выдерживает — все-таки пихает Тарталью в плечо ладонью, устремляясь вперед, ближе к своему дому — следующему уже по счету — и раздраженно выдыхает: «я не собираюсь тебе что-то объяснять вообще».       А Чайльд заметно нахально смелеет, перекатываясь с пятки на носок на месте, прежде чем направиться следом, тихо посмеиваясь.       — Да я же просто... — начинает, прежде чем его откровенно перебивают, не давая договорить, да и вообще хотя бы успеть сообразить, что происходит. «Молодые люди» раздается из-за спины почти грохочуще, звонким и уверенным, серьезным басом, эхом отталкиваясь от стен домов прежде, чем оба успевают обернуться.       А когда оборачиваются — осознают, что попали. Дядечка в форме с солидной фуражкой и явно скучающим видом, еще бы. Кто бы мог подумать. Феерическое завершение дня.       Скарамучча застывает, широко распахивая глаза и непонимающе глядя на приближающегося к ним полицейского, прежде чем ощущает, как его хватают за рукав, где-то над ухом говоря о том, что нужно сматываться. И почему-то ни одного вопроса не возникает, или, во всяком случае, Куникудзуши полностью их игнорирует, вцепляясь в предплечье Чайльда и устремляясь следом — вдвоем бежать явно быстрее и легче, проще, особенно тогда, когда у одного из вас спортивные разряды и ноги длиной с целого среднего человека. Возгласы из-за спины становятся совсем несущественными, неслышимыми, когда в ушах шумит кровь, сердце колотится как бешеное из-за малейшей пробежки, а в голове то и дело, что звенит настойчивое, запыхавшееся «быстрее, Скара».       А «Скара» пропал совершенно. Он и в себя-то прийти не может даже тогда, когда его уволакивают в первую же попавшуюся парадную, что была открыта, и захлопывают дверь, не давая возможности зайти, и только слыша, как из-за по двери с обратной стороны ударяют ладонью с явной обреченностью.       Сказитель складывается едва ли не напополам, чувствуя, как бок от такого ускорения и неожиданного спринта без подготовки болит, и пить хочется вдвое сильнее.       — Ты как, нормально? — громким шепотом спрашивает Чайльд, кажется, даже дышащий почти ровно, и глядящий на Скарамуччу так, словно они только что избежали нападения гопников с района. В целом, что то, что это...       — Нормально. У тебя есть вода или что-то вроде того?       Чайльд отрицательно качает головой. Ну, еще бы. Придется так, как есть переносить, потому что совершенно не ясно, сколько им здесь придется торчать, прежде чем будет возможность, в конце концов, свинтить домой.       И осознание подбирается только сейчас: он оказался заперт с Тартальей и им явно придется о чем-то говорить вместе и что-то делать.       Черт побери.       Чайльд, хмыкая, проходит по лестнице вверх, так, чтобы подняться на пролет между первым и вторым этажом, прежде чем усесться на ступеньки, довольно вытягивая длиннющие ноги. Скарамучча морщится.       — И как долго нам здесь торчать?       — Понятия не имею, но до утра не так уж и долго? Наверное, скоро уйдет. Не будет же он нас караулить до потери пульса, — Тарталья зевает, прочесывая пятерней волосы, и поясницей облокачивается на ребро ступеньки. — И, эй, я нас спас! Мог бы сказать спасибо. Ты совсем не фанат спорта, а?       — Я нормально бегаю.       — Ты чуть не умер.       Сказитель закатывает глаза, пихая Чайльда в бок, чтобы сесть по соседству, и укладывается щекой на собственные колени, смотря на подоконник с кофейной банкой, что служила пепельницей.       Не то чтобы конкретно такой досуг с Тартальей — это предел его мечтаний, но нужно радоваться тому, что имеешь, верно? Даже если это подъезд с обшарпанными зелеными стенами и грязными полами. И даже если здесь невыносимо воняет куревом. Зато здесь Чайльд, и это перевешивает всë.       А самого Чайльда, кажется, все устраивает.       — Придется пропустить тренировку, видимо. Ай, черт с ним, — легкомысленно фыркает, почесывая веснушчатый нос, и снова щурится, прежде чем глянуть на «Скару»: — А за тебя не будут там переживать типа?              — Не будут. Матери все равно, я сказал, что остаюсь на ночь у друга, — Скарамучча зевает, рассматривая Тарталью чуть более лениво и спокойно, но только оттого, что сонно, а еще от того, что алкоголь по-прежнему давал в голову, пусть и весьма своеобразно.       Только колотящееся сердце — это отнюдь не из-за пробежки или «эссы».       — Чего? У меня что-то на носу? — удивленно спрашивает Чайльд, тут же потирая нос снова, и сводит взгляд к кончику носа, будто пытаясь разглядеть, есть ли на нем что-то, отчего начинает выглядеть еще более глупо, чем обычно.       — Какой же ты дурак, — Скарамучча качает головой, усмехаясь, и уводит взгляд в сторону.       Не сказать же ему, придурку, что на него хотелось смотреть просто так, без всякой причины.       У Чайльда на лице застывает совершеннейшее непонимание, а, казалось, будь у него хвост, то он бы им так же совершенно неразумно размахивал, чем умилял бы еще больше.       Он молчит, пожалуй, с минуту, прежде чем заговорить снова, словно выдерживал драматичную паузу.       — Так ты смотрел на меня, — больше утверждение, чем вопрос, и Скарамучча понимает, что отвертеться трудно.       Если вообще возможно.       — Если и так, то что?       Куникудзуши слышит, как Чайльд негромко хмыкает, и только теперь смелится повернуться, чтобы встретиться взглядом снова.       И в самом деле — что Чайльд ему сделает? Скажет, что он, Скарамучча, совсем ненормальный? Что Скарамучча придурок, и захочет сбежать? Терял ли от этого Сказитель хоть что-то? Он не решался подойти прежде, наблюдая только издалека, так изменится ли что-то сейчас?       Но ожидаемого отвращения в глазах Чайльда не наблюдается — он только молчит, молчит и еще раз молчит, и Куникудзуши едва ли не слышит, как натужно работают шестеренки в чужой голове, поскрипывая в попытке переработать поступающую информацию.       И все-таки — вблизи Тарталья был в стократ красивее.       — Почему?       Скарамучча шумно выдыхает носом, понимая, что ни единого ответа у него просто быть не может. Язык в жизни не повернется сказать хоть что-то из того, о чем он действительно думает, о чем переживает и что чувствует, а потому он только напряженно смотрит, по-кукольному не моргая и совсем не дыша.       Почему? Потому что Тарталья занимал все его мысли уже продолжительное время, и избавиться от него было примерно невозможно. Потому что Тарталья мелькал везде и всюду, потому что он оказывался даже там, где его не должно было быть, и искоренить существование Чайльда из повседневной жизни, а вместе с тем и выкорчевать все чувства к нему было настоящим сизифовым трудом — сколько не пытайся, все равно свалишься обратно.       Быть может, Скарамучча и хотел на самом деле падать снова и снова.       Взгляд от серых, потемневших глаз опускается ниже — к кончику носа и губам, прежде чем нетрезвой смелости хватает для того, чтобы коротко податься вперед, приподнимаясь и едва-едва касаясь губами чужих, пока Чайльд не успевает сообразить, чтобы ощутить приятное, мягкое тепло, и не пошевелиться больше. Задержаться так на несколько секунд, чувствуя горячий выдох на щеке, и только после — выпрямиться, шумно сглатывая.       — Поэтому.       Чайльд задумчиво облизывает губы, и, в конце концов, хоть что-то, кажется, понимает.       Конечно, Скарамучча не хотел с ним дружить.       — Правда?       — Кривда, — скалится Сказитель, прежде чем отвернуться, будто бы оскорбленно-уязвленный, и слышит раскатистый смешок, окончательно добивающий его. Он кусает себя за язык, пока не ощущают, как его щеки касаются ладонью, заставляя повернуться обратно, и недоуменно глядит на Тарталью — ну, что еще?       — Вообще-то, я ничего не понял, — негромко отвечает Чайльд, отчего-то не прекращая улыбаться. — Объясни ещë.       Скарамучча непонимающе глядит, кажется, запутавшись окончательно, и только несколько раз моргает, приоткрыв рот, чтобы что-то еще едкое сказать, пока не ощущает, как его, кажется, целуют в ответ.       Достаточно прямолинейно, чтобы не сомневаться.