Синяя маска

— Мой дорогой Джастин, — королева всегда произносила его имя на южный манер, мягко и растягивая последний слог, у Юстиниана от этого щемило и сжималось в груди. — Обещайте, что не рассердитесь и выслушаете всё до конца. — Ваше величество… — Катарина, — напомнила она, расправляя на коленях бахрому шали, — мы с вами добрые друзья, не забывайте об этом. Добрые друзья не встречаются украдкой, хотел сказать Юстиниан, но лишь кивнул. — Ваша матушка не имеет привычки делиться тем, что её заботит, в отличие от других фрейлин, — королева наклонила голову, разглядывая шёлковые кисточки; тонкие пальцы перебирали нити. — Однако я вижу печаль в её глазах, когда дамы обсуждают помолвки и браки. — Брак моих родителей всегда был и остаётся счастливым, — резче, чем собирался, ответил Юстиниан. — Ах, мой милый Джастин, — королева подняла глаза и грустно ему улыбнулась, — ваша матушка печалится не о себе, а о вас. У вас нет дамы сердца… — В моём сердце только одна дама, — невежливо и слишком пылко перебил её Юстиниан. — И ваше величество знает об этом! Он был готов упасть на колени перед ней, но нежная рука его удержала. — Вы обещали выслушать до конца. Вам кажется, что вы влюблены в меня и другие женщины не существуют? Но полно, правда ли это? До встречи со мной обращали ли вы на них внимание? Здесь при дворе принято быть влюблёнными в королеву, этого, если желаете начистоту, требует этикет. Каждое слово казалось ударом кинжала. Юстиниан не хотел этого слышать, не хотел верить — и всё же не в силах оказался вскочить и уйти. — Вы никогда не проводите с дамой больше времени, чем требуют приличия, не задерживаете на них взгляд, избегаете случайных прикосновений. Если мужчину не интересуют женщины, это всегда заметно, поверьте мне, мой дорогой. Я выросла рядом со своими братьями. Королева наконец отвернулась, обратила свой взгляд к оплетённой хмелем стене монастыря. Громко жужжали пчёлы над розовыми кустами, где-то вдалеке проскрипела телега. — Вы не верите в мою любовь? — тихо спросил Юстиниан. — Я верю, что вы меня любите — как можно любить сестру или образ, пришедший в мечтах, — спокойно ответила королева. — Но хочется ли вам уронить меня на подушки и сорвать платье? — Как… как вы можете говорить об этом? — Юстиниан вскочил, смутившийся и возмущённый, щёки его пылали. — Катарина, я не смею даже думать о таком в вашем присутствии! — А в моё отсутствие? — королева улыбнулась уголками губ. — И тогда тоже! Вы так чисты… так целомудренны… — Джастин, я жена и мать, — она сложила руки на коленях. — Я знаю, как мужчины и женщины проводят время в постели, как это может быть сладостно… и почему к этому стремятся другие. Сядьте же и дослушайте. Он сел рядом, ошеломлённый её словами. И тем, что как ни старался, не мог себе представить, как раздевает Катарину, касается её обнажённого тела. В его жизни была женщина, одна-единственная, искусная и бесстыдная, её ласки были ему противны, но отец заплатил ей достаточно, чтобы она молчала о неловкости Юстиниана. — Моё сердце желает, чтобы вы были счастливы, мой милый друг. У меня нет младших братьев. Признаюсь, я завидую Ирэне, я бы хотела быть вашей старшей сестрой. Вы нуждаетесь в любви, не только душой, но и телом, вы молоды, полны сил, и раз вам неинтересны женщины… обратите свой взор в ином направлении. Юстиниан растерянно моргнул, не в силах поверить в то, что услышал. — Ваше Величество хочет сказать… Он вспомнил тёмные, неприличные слухи о братьях королевы, которые рассказывали друг другу жадным шёпотом. Вспомнил напудренное, томное лицо Иорама Ариго, тяжёлый, пытливый взгляд Ги. — Есть некое общество, — сообщила Катарина, вернувшись к перебиранию бахромы. — Они встречаются раз в месяц, в тайном месте, всегда в масках. Почему бы вам не испытать себя? Может статься, что я ошибаюсь, тогда это станет мне уроком. Я разузнаю для вас адрес и секретное слово, а взамен прошу лишь об одном — будьте честны и со мной, и с самим собой. Обещаете, Джастин? Она накрыла его руку своей, и он обещал.

***

«В последний раз», — твёрдо сказал себе Леонард, обводя по краю прорезь маски. Синий бархат ласкал подушечки пальцев, мерцали крошечные стеклянные бусины, мягко колыхались чёрные перышки.   Вчера, въезжая в ворота Роз, он был уверен, что проведёт эти несколько дней в кругу семьи, как подобает почтительному сыну. Однако его присутствия ожидали во дворце, а там пара непринуждённых жестов и нарочито-небрежно оброненная фраза напомнили ему об иных способах скоротать вечер. Способах тайных, порочных и таких притягательных особенно теперь, когда остаток лета обещал лишь походные хлопоты, грохот выстрелов и пороховый дым. Завтра Леонард получит приказ о новом назначении. А сегодня перед ним на столе клочок бумаги с адресом, подсунутый в карман чьей-то ловкой рукой, и футляр с маской, заказанной когда-то в мгновенном безрассудном порыве. Он не решался её надеть прежде — но если не нынче вечером, то случай может и не представиться вовсе. Маска прилагалась к колету такого же глубокого синего цвета, расшитому чёрным шнуром и серебряными нитями. Леонард отослал камердинера, и теперь медленно, одну за другой, вдевал в петли мелкие пуговицы с сапфирами. Пальцы не слушались. Он попытался представить, как случайный любовник будет так же неторопливо их расстёгивать. Каким он окажется? Захочет ли он снять маску? Леонард предпочитал опытных уверенных мужчин, не изнеженных столичной жизнью, с крепким жёстким телом. Мужчин, которых не нужно соблазнять, которые не желают непременно подчинить каждого, кто окажется с ними в одной постели. Леонард не любил ни подчинять, ни подчиняться. Он взглянул в зеркало. Синий колет делал лицо бледнее, а волосы ярче. Его узнают, Леонард не обольщался, но и он тоже узнает многих. Маски были лишь условностью, частью игры. Он прижал к лицу шёлковую подкладку, затянул ленты на затылке — синий бархат спрятал россыпь веснушек, глаза в прорезях потемнели. Маска оставляла открытыми лишь подбородок и рот, и они привлекали к себе внимание. Леонард попробовал иронично улыбнуться уголками губ, но вышло скверно, не похоже на того, кем он хотел себя почувствовать. Сжал по своему обыкновению в линию — ещё хуже. Леонард прикусил нижнюю губу — так делал Иорам, когда желал чужого внимания, и от осознания, кому он сейчас подражает, стало тошно. Но было уже поздно — губа припухла и покраснела. Он резко отвернулся от зеркала. «Глупости. Всё это глупости». Глупость и блажь, низменные желания тела — он пойдёт туда в последний раз, чтобы удовлетворить их, а потом забудет.

***

Небольшой особняк из розового камня прятался в глубине сада. Высокая ограда надёжно скрывала его от чужих глаз. Юстиниан поправил маску и нерешительно шагнул к входу. Записку от королевы он выучил наизусть и сжёг, а теперь усомнился, правильно ли запомнил. Стоило лишь ему оказаться в тени ворот, как путь заступил привратник, тоже в маске, словно один из разбойников Дидериха. — Таится блеск весны под сумрачную тенью, — от волнения в Юстиниане проснулась приддовская надменность. — Размолвки любящих приводят к примиренью, — отозвался привратник, и Юстиниану почудилась в его голосе насмешка. Но строфа была правильная. Стихов этих Юстиниан не знал, хотя изучил все полки с поэзией не только в библиотеке Васспарда, но и в особняке Рокслеев. Графиня иногда просила его почитать ей вслух по вечерам, и в её личном альбоме можно было найти сонеты всех столичных поэтов. — А гневная гроза возврат любви сулит, — продолжил Юстиниан. — Проходите, сударь. Приятного вам вечера. Слуга внутри принял его плащ и шляпу. Никто не встречал гостей на верхней площадке лестницы, и настороженный Юстиниан поднялся по ступеням в одиночестве. Он не знал, чего ожидать от гнезда гайифского разврата. Воображение рисовало непристойные статуи, обнажённых танцовщиков, бурные проявления страсти, но Юстиниан решительно отодвинул все эти картины в самые глубины разума. Где-то впереди, в сердце анфилады негромко играла музыка. Юстиниан прошёл мимо нескольких пар — мужчины стояли у окон или сидели на диване, поглощённые беседой. Он старался не рассматривать слишком пристально, его смущала их непринуждённая близость, которую в ином случае можно было бы списать на тесное приятельство — руки на плечах, пальцы, поглаживающие запястья, склонённые друг к другу головы. Все мужчины были в масках, как и сам Юстиниан, он не узнавал никого, и одновременно в каждом ему чудилось что-то смутно знакомое: осанка, поворот головы, манера поправлять манжеты. Его самого не должны были узнать — он выбрал серый камзол без лиловой отделки и оставил волосы распущенными. И всё же Юстиниан волновался, что выдаст себя голосом или интонацией, если в этом доме найдётся человек, знающий его достаточно хорошо. Музыка привела его в вытянутый зал. Фрески на стенах изображали сцены охоты — скачущие лошади, яркие наряды, взлетающие соколы, изогнутые спины борзых. В дальнем конце расположились музыканты. Несколько мужчин слушали юношу-флейтиста, остальные перемещались по залу, образуя время от времени небольшие группы. — Флейтист недурён, — заметил кто-то останавливаясь рядом с Юстинианом. — Не находите? — У него ловкие пальцы, — согласился Юстиниан, несколько смущенный тем, что с ним так легко заговорили. Маска у незнакомца была вычурная чёрно-зелёная, в мелких пёрышках. В тёмных волосах проглядывали седые нити. — И язык тоже весьма юркий. О это чудное стаккато… — мужчина быстро и жадно облизнул тонкие губы. — Вы не играете на флейте? — Не на поперечной, — Юстиниан смутился ещё сильнее, на него никогда не смотрели так откровенно. — Гайифскую мне прежде держать в руках не приходилось. — Очаровательно, — мужчина рассмеялся, словно Юстиниан сказал, что-то забавное. — Я бы не отказался преподать вам урок-другой, мой юный друг. Если у вас будет желание. Впрочем, я полагаю, у вас сегодня будут и другие предложения. Он обвёл рукой зал, и взгляд Юстиниана против воли последовал за его движением. И наткнулся на чужие взгляды — оценивающие, любопытные, откровенные до неприличия. К флейте присоединились скрипки, нежная и грустная мелодия оживилась. И Юстиниан вдруг осознал то, о чём говорила ему Катарина в тихом монастырском саду. Он не мог вообразить, как раздевает женщину — но с легкостью смог представить, как позволяет другому мужчине раздеть себя, не испытывая ни капли положенного отвращения. Огоньки свечей плыли перед глазами, блестели драгоценные камни, заяц петлял по нарисованному на стене лугу. Юстиниан чувствовал, как кровь ускоряет свой бег по венам, как поднимается внутри него волна ещё не возбуждения, но предвкушения. Он мог выбрать любого из этих мужчин в причудливых разноцветных масках, мог попробовать запретное удовольствие, и никто его здесь за это не осудит. Никто не узнает. Одна из групп гостей в противоположном конце зала расступилась, пропуская вперёд светловолосого мужчину в позолоченной маске с алыми перьями. Маска была сделана весьма искусно и изображала верхнюю часть морды леопарда. Леопард повернулся к Юстиниану. Алые перья качнулись, когда мужчина слегка наклонил голову, приветствуя его, как старого знакомого, уголки чувственных губ раздвинулись в улыбке. — Вас заметили, — сказал человек в зелёном колете с негромким смешком. — Пожалуй, этому охотнику я мешать не осмелюсь. Глаз за прорезями золотой маски было не видно, и у Юстиниана вдруг пересохло во рту.

***

Ариго, разумеется, был здесь. Не мог не быть — Леонард узнал рифмованные строчки, выбранные для пароля. Ги всегда любил блистать и пользовался каждой возможностью. Леонард собирался его избегать, но не показаться в общем зале было нельзя — именно там находили себе компанию на ночь те, кто не договорился о встрече заранее. В охотничьем зале он почти пожалел, что поддался порыву и собственному тщеславию. Синяя маска была хороша. Он ловил на себе одобрительные и призывные взгляды, видел особым образом сложенные пальцы — и делал вид, что не замечает нескромных предложений уединиться. Внимание, которого он так жаждал, теперь лишь раздражало, потому что потребовался кусок синего бархата, чтобы его получить, а сам по себе Леонард никого не интересовал. И собственное раздражение тоже злило — он офицер, уже полковник, не взбалмошная девица, которая только и думает, что о кавалерах. Злость мешала расслабиться. Нужно было или найти бокал вина, или присоединиться к танцам в дальнем конце зала. Но скрипки уже сменили одинокую флейту, мелодия стронула с места ряды танцующих, разбила их на пары, и Леонарду оставалось только наблюдать. Он с глухой досадой отвернулся к дверям. И увидел высокого молодого человека в сером колете. Простая чёрная маска оттеняла свежую и гладкую кожу щёк и подбородка. Он был молод, но не юн — фигура вполне сложилась, в движениях не осталось ни следа неловкости, а блестящие каштановые волосы были достаточно длинны. Незнакомец держался чуть скованно и оглядывался, словно не мог решить, к кому из гостей присоединиться. Одинокий молодой дебютант не мог не привлечь внимания — вокруг него уже вился младший Колиньяр. Но этот хищник был мелким, и добыча была явно ему не по зубам — молодой человек едва смотрел на него и слушал рассеянно. Леонард почти не сомневался в том, что последует дальше. Ариго всегда питал слабость к охоте и невинности. Леонард очень хорошо помнил, каким обаятельным и убедительным мог быть Ги, как лестно чувствовать его интерес к себе. Помнил долгие весенние ночи в Гайарэ, тугие бутоны роз в каплях росы, сонеты, которые Ариго нашептывал ему на ухо. Ги писал их днём и даже умудрился выиграть турнир, затеянный хозяйкой дома. И пока дамы благосклонно ему улыбались, он смотрел на Леонарда. Леонард помнил, как сдался однажды ночью, как жадно и торопливо трогали его чужие руки. Помнил боль, утреннее разочарование и собственную обиду, когда новый сонет оказался посвящён по-южному чёрным глазам и родинкам на смуглой коже. За десяток лет обида угасла, но не забылась, переродилась в тихую неприязнь. Которая теперь всколыхнулась с новой силой, стоило Леонарду заметить алые перья и золочёную морду леопарда среди других масок. Повинуясь музыке, танцующие пары заняли середину зала, разделив гостей вдоль стен, как река разделяет берега. Ариго оказался у противоположной стены, но Леонард видел, что незнакомец в сером уже привлёк внимание Ги — тот говорил что-то своему спутнику, не сводя глаз с молодого человека, и губы под краем золотой маски изгибались в знакомой хищной улыбке. Незнакомец в сером тоже заметил Ариго — он смотрел на золочёную маску, настороженно замерев на месте, словно заяц при звуках охотничьего рога. Охотиться на зайцев Леонард не любил, он предпочитал зверя крупнее, чтобы опасность схватки будоражила кровь. Он не сомневался, что Ариго получит незнакомца, и что-то внутри вдруг воспротивилось этой мысли. Кем бы ни был этот молодой человек, его неопытность заслуживала более почтительного отношения.

***

Танцевали ланнуэ. Юстиниан словно вернулся на уроки в Лаик — никаких кружащихся юбок и нежных девичьих лиц, только обтянутые чулками мужские лодыжки, но рисунок танца не изменился. Человек в маске леопарда не танцевал. Юстиниан, даже отворачиваясь, чувствовал на себе его пристальный жгучий взгляд. Чужой интерес кружил голову, заставлял пылать щёки — мужчина был высок и статен и, должно быть, красив. Но что-то в его манере держаться, в неприкрытости желания пугало Юстиниана. Ряды танцующих распались на четвёрки, потом опять на двойки, которые обменялись партнёрами и снова выстроились в ряды. От дверей донёсся чей-то негромкий смех, обрывки разговоров мешались с музыкой. За спиной у Юстиниана кто-то обсуждал достоинства надорских гончих, справа беседовали о кэналлийских сёдлах, слева о северных винах — обычные для мужского общества темы, Юстиниан мог бы присоединиться к любому из разговоров. Танец кончался, и пора было решаться. Он развернулся — и задел плечом человека в синем. — Примите извинения за мою неловкость, сударь. — Пустое, — негромко отозвался незнакомец. — Впрочем, если вы хотите загладить свою вину, позвольте пригласить вас на вольту. Он смотрел спокойно и серьёзно, без тени игривости. Длинные рыжие волосы были перехвачены на затылке чёрной лентой на офицерский манер, как у Альт-Вельдера, и Юстиниана это почему-то успокоило. — Боюсь, я не осведомлён о всех местных правилах, сударь, — признался он. — Должны ли мы оговорить, кто какую партию танцует? — Женскую обычно танцует тот, кого пригласили. Но если вас это смущает, я готов сделать вид, что пригласили меня. Уголок рта дёрнулся, словно он сдерживал улыбку. — Меня это не затруднит, — поспешно сказал Юстиниан, принимая предложенную ладонь. — Могу ли я к вам как-то обращаться? Стеклянные бусины на синей маске мерцали, когда незнакомец наклонял голову. — Если вам нужно имя, — он задумался на мгновение, — зовите меня Лаконий. Скрипки смолкли и грянули снова. Вольта заставляла их кружить друг вокруг друга, приближаясь с каждым шагом, пока уверенная жесткая ладонь не легла на талию Юстиниана. Пальцы перекрещенных за спиной рук соприкоснулись — не больше, чем требовал танец. — Мне придётся назваться Марком? — Только если пожелаете. Легенда была не из тех, что рассказывают менторы на уроках истории, но в Лаик унары стыдливо хихикая, нашёптывали её друг другу, как только в хрониках появлялось имя Лакония. Как все древние легенды, это предание тоже заканчивалось трагически. Но незнакомец предлагал Юстиниану разделить с ним отнюдь не драматические моменты. Через два поворота они опять оказались лицом к лицу. И Юстиниан снова обратил внимание на сжатые в одну линию неулыбчивые губы. — А если пожелаю? — спросил он. Он подпрыгнул, и чужие руки удержали его в воздухе и повернули в нужную сторону. Щёки под синей маской покраснели, пятна поползли вниз на шею, и Юстиниану неожиданно захотелось положить ладонь прямо на одно из этих пятен, почувствовать кожей чужой жар. — Тогда, — сказал незнакомец, переводя дыхание. — Я приглашу вас осмотреть комнаты этажом выше.

***

Имя Лакония на язык подвернулось некстати, словно нашептал Леворукий — стоило только увидеть застывшую улыбку на лице Ариго. Ги любил эту легенду за надрывность драмы и красивую смерть Марка, Леонард за то же самое терпеть её не мог. Не нуждался в лишних напоминаниях, что гайифская любовь может быть только развлечением, удовлетворением похоти и ничем большим. И всё же вот он, его Марк — молодому человеку в сером это имя удивительно подходило. Его пылкость и одновременное смущение очаровали Леонарда, но он надеялся, что Марк одумается. Однако ни вино, ни карты, ни игра в шары не сумели того отвлечь. — Я хочу, — сказал он с такой отчаянной смелостью, что Леонард даже позавидовал. Его самого Ги пришлось уговаривать. — Я должен узнать, понимаете? — продолжил Марк, положив руку на локоть Леонарда. — Иначе мне никогда не будет покоя. И Леонард сдался. Они поднялись наверх по боковой лестнице, как все, кто желал уединиться. В жилом крыле особняка гостей ждали спальни с приготовленными постелями и прочие комнаты — для тех, кто пресытился обыденным. Часть дверей уже были закрыты, но некоторые гости оставляли их бесстыдно распахнутыми. Марк благовоспитанно отворачивался при виде голых задниц. Когда стоны и шлепки плоти о плоть становились слишком громкими, его пальцы на локте Леонарда сжимались, но шага он не сбавлял. Леонарду же нестерпимо хотелось вывести его отсюда через заднюю дверь или вернуться вниз, к картам и вину. — Необязательно пробовать самому, чтобы узнать, возбуждают ли вас мужчины, — попробовал он снова. — Это я уже узнал, — Марк облизнул полуоткрытые губы, поднял лицо к Леонарду. Глаза в прорезях маски казались тёмными и бездонными из-за расширенных зрачков. Снять бы с него эту маску, взять лицо в ладони и разглядеть как следует. Снять бы свою — и проверить, не передумает ли Лаконий при виде фамильных веснушек. Желания глухо ворочались в груди, мешая дышать, кровь шумела в висках, во рту пересохло. Пустая комната нашлась за следующей дверью. Ключ торчал в замке изнутри, Леонард повернул его с облегчением и устремился к бутылке вина у изголовья. Наполнил бокалы, обернулся — Марк сел на край постели, опёрся на прямые руки и смотрел на него. — Вина? — Не откажусь, благодарю вас, — произнёс Марк, а потом засмеялся, принимая бокал. — Мы с вами словно на приёме во дворце. Я, положим, волнуюсь, как и полагается девственнице на брачном ложе, но вы-то должны быть опытным полководцем. Его смех и искренность ударили прямо под дых, и Леонард торопливо отпил вина, прячась за краем хрустального бокала. — Я боюсь вас разочаровать, — признался он, отставляя бокал и опускаясь на колени перед Марком. Тот снова оказался смелее — первым подался вперёд и положил руку на щёку Леонарда. Он повернул голову и прижался губами к основанию ладони, вдохнул слабый запах ирисовой воды. Марк судорожно вздохнул. — Я не девица, — сказал он почти обиженно, но руки не отнял, позволил поцеловать запястье и пройтись губами по костяшкам. — Я знаю. И всё же предпочту не торопиться. Леонард положил руку на его колено, провёл вверх до самого паха. Марк вздрогнул, дыхание его участилось. Член под слоями ткани был уже полутвёрдым — он не лукавил, когда говорил, что возбудился. Леонард очень хотел бы знать, был ли он причиной этого возбуждения или непристойные сцены, которые они наблюдали в коридоре. — Только не останавливайтесь, — дрогнувшим голосом попросил Марк и принялся расстёгивать колет. Леонард провёл рукой по его члену, лаская сквозь бархат, бережно сжал у основания. Марк запутался пальцами в петлях, еле слышно помянул закатных тварей. Дёрнул плечами, сбрасывая колет. Леонард повторил движение, а потом отстранился и убрал руку. Марк непонимающе посмотрел на него. — Теперь раздёньте меня, — предложил Леонард, вспомнив свою недавнюю фантазию. Любовник тогда представлялся иной, но живой Марк затмил все туманные образы. Пуговицы выскальзывали из петель, одна за одной, длинные изящные пальцы скользили по груди Леонарда, опускаясь всё ниже. И каждое его движение распаляло сильнее и сильнее. Марк закусил губу, когда добрался до пояса, и Леонард не выдержал, поцеловал его в уголок рта. Губы приоткрылись, и Леонард тут же воспользовался чужим замешательством, мягко поймал в плен нижнюю губу, тронул языком зубы… Марк отвечал сперва неловко, но потом вошёл во вкус, прильнул всем телом. Его руки прошлись по спине Леонарда — сначала неуверенно, потом решительно. — Можно я…? — губы Марка скользнули по челюсти, оставляя влажный след. — Да, — Леонард не узнавал свой голос, низкий, неуверенный, словно он утратил не только всякое благоразумие и сдержанность, но и дар речи. Маски мешали, мешала одежда, они освобождались от неё не глядя, не переставая целоваться и трогать друг друга. И только прижав гибкое обнажённое тело Марка к постели, Леонард опомнился, приподнялся на руках. Марк открыл глаза и попытался его удержать. — Я сделал что-то не так? Лаконий? У Леонарда перехватило горло. — Ты прекрасен. Он медленно провёл кончиками пальцев по телу Марка от ключиц до пупка, лаская прикосновением каждый участок кожи, замирая на родинках. Уже полностью твёрдый член ткнулся в его ладонь, и Леонард двинул рукой вниз, открывая головку, провёл по ней большим пальцем. Марк судорожно глотнул воздух ртом, заёрзал по простыне. Вскинул руку, словно пытаясь в смущении закрыть лицо локтём, и тут же опустил, посмотрел Леонарду в глаза. Леонард мог бы взять его прямо сейчас. Вместо этого он наклонился и провёл языком по члену.

***

Юстиниана заворожили веснушки на теле Лакония — золотая тёплая россыпь, брызги летнего солнца на белой коже. Рыжие пятнышки густо усыпали плечи, спускались вниз на руки, на грудь под ключицами. На животе они редели — и снова сгущались на бёдрах. Юстиниан очарованно водил по ним пальцами, потом осмелел. Прижимался губами, трогал языком. Лаконий от такого замирал, начинал дышать часто, а когда Юстиниан случайно мазнул губами по бледно-розовому соску, коротко, еле слышно всхлипнул. Этот короткий, невнятный звук крючком зацепился за какую-то крошечную мышцу в самых глубинах груди — и Юстиниану тотчас же захотелось услышать его снова, ощутить, как разливается внутри что-то болезненно-нежное. Он никогда не думал, что изучать чужое тело будет так любопытно — словно играть на новой флейте, прислушиваясь к каждой извлечённой ноте. Не знал, как воспламеняет чужое возбуждение, тяжёлое горячее дыхание, скользящее по коже, чужой член, упирающийся в бедро — непривычно лишённый крайней плоти, с обнажённой тёмно-красной головкой. Не предполагал, что изучать будут и его — медленно, мучительно, заставляя тянуться за каждым прикосновением. Даже представить себе не мог, что прикосновение может приносить такое острое, почти невыносимое удовольствие. Лаконий провёл языком по его члену вниз, обхватил пальцами яички, погладил, и ноги раздвинулись сами — только бы он не убирал руку. — Прекрасен, — повторил Лаконий как-то тихо, почти благоговейно, слово коснулось слуха Юстиниана, но смысл ускользал, будто было оно на незнакомом языке. Слова больше не имели ни значения, ни власти. Он ощущал щëку Лакония на внутренней стороне бедра — бархатистость маски, впечатываются мелкие бусины, щекотно дразнятся пëрышки, а дальше — чуть обветренная кожа и лëгкие гладкие волосы. Жаркий влажный рот накрыл его член, язык приласкал уздечку. «Она была права», — бессвязно вспыхнуло в голове. А потом следом: «Создатель!» Юстиниан не понимал, кого просит и о чём — о передышке или о продолжении, ощущений было слишком много и одновременно недостаточно. Он потянулся к Лаконию, пытаясь ухватиться за него, удержать или остановить. Запустил пальцы в волосы, стиснул завязки маски. Охватывая его плоть тугим плотным кольцом, губы скользнули вниз и вверх, к самой головке, и замерли. Лаконий поднял глаза на Юстиниана и слегка опустился, снова вбирая его член. Пальцы Юстиниана непроизвольно дернулись. Синяя бархатная маска упала, открывая лицо Лакония. Юстиниан не успел его рассмотреть, торопливо зажмурился до ломоты под веками, до бело-золотых вспышек (веснушки!) — его тотчас же с головой накрыло наслаждением и стыдом. Излившись, он лежал беспомощный, как выброшенное на берег морское существо — не в силах ни шевельнуться, ни открыть глаза, словно нахлынувшая волна размыла все кости в его теле, растворила все мышцы и жилы. Лаконий по-прежнему был там, между его разведённых бёдер, медленно поглаживал кончиками пальцев низ живота. У Юстиниана перед глазами всё ещё стояли веснушки. Рыжие волосы, веснушки, еле заметная твёрдость выговора — наследник герцога Придда, прилежно изучавший и генеалогию всех знатных семей, мог бы догадаться и раньше, если бы захотел. Но теперь было уже поздно сожалеть, раскаиваться или оправдываться — всё, что произошло, никак не изменится. Осознание оседало на языке ледяной вяжущей горечью. — Поверите ли вы мне, если я скажу, что это случилось ненамеренно? — Юстиниан заставил себя открыть глаза. Его Лаконий не стал прятаться обратно под маску — у него было длинное худое лицо Леонарда Манрика. Человека, к которому Юстиниан никогда бы не подошëл без крайней необходимости — прежде. — Вы, вероятно, узнали бы меня рано или поздно, — Манрик грустно усмехнулся. — Я был к этому готов. Он был прав, но Юстиниану всё равно хотелось возразить, возмутиться… прогнать из этой улыбки грусть — он ведь видел уже ту, другую его улыбку, весёлую и быструю. Был только один способ всё исправить. Юстиниан заставил себя сесть, хотя тело противилось резким движениям. Манрик потянулся, пробуя перехватить его руку, и они опять оказались друг на друге, сталкиваясь локтями и коленями, пока не перекатились на бок — губы к губам. — Вы не хотите знать? — шепотом выдохнул Юстиниан. — Хочу. — Тогда почему вы опять меня останавливаете? — возмутился Юстиниан. Вместо ответа Манрик его поцеловал, но Юстиниан не позволил себя отвлечь. На этот раз он не стал нашаривать на затылке узел ленты, а сдвинул маску наверх, сдёрнул с головы и только тогда отстранился. — Посмотрите же на меня.

***

Марк и Лаконий вернулись в свою легенду. На чужой постели в чьём-то чужом доме перед ним сидел обнажённый Юстиниан Придд, и Леонард совершенно не понимал, что с этим знанием делать. На языке Леонарда ещё остался солоноватый привкус его семени. Смятое бельё впитало перемешанные их запахи и пот. И всё же этого ему было недостаточно, чтобы поверить в реальность происходящего. — Вы разочарованы? — Юстиниан смотрел прямо, но пальцы, обхватившие колено, побелели от напряжения. Леонард сел рядом, оставив между ними расстояние чуть меньше бье. — Скорее удивлён. Кто назвал вам адрес и пароль? — Я не могу сказать, это дело чести. — Значит, здесь замешана дама. Юстиниан промолчал, но взгляд его метнулся к догорающей на столике свече. Приподнявшиеся плечи делали его похожим на несчастную нахохлившуюся птицу. Леонард не удержался — накрыл ладонью сцепленные на колене пальцы. — Ваша таинственная дама — только посредник, — сказал он, думая о жадных взглядах мужчин внизу. Он слишком хорошо знал игры, в которые здесь было принято играть. — Кто-то очень желал, чтобы вы сегодня появились, и дама, которой вы так преданы, собиралась вас с ним свести. Юстиниан выпустил колено и повернулся к нему. Опустевшая рука ощущалась неправильно, но Юстиниан смотрел встревоженно, припоминая что-то. Кого-то. — Золотой леопард… — Это герб Ариго, — обсуждать Ги Леонарду не хотелось совершенно. — Позвольте дать вам совет — забудьте обо всём, что вы здесь видели. Совет был хорош, но давал его Леонард неохотно, а принимать его и вовсе отказались. — Тогда мне придётся забыть и вас, и этот вечер. — Вы не хотите этого? — А вы? Юстиниан вскинул голову, придвинулся. Теперь Леонард видел розовые закатные блики в его глазах, прежде затенённых маской. Их пальцы встретились на складках простыни, переплелись. Чуть присмиревшее было желание вспыхнуло внутри Леонарда с новой силой. «Скажи правду», — шепнуло желание. — Я — нет. Леонард был уверен, что не пожалеет, даже если это никогда больше не повторится, даже если до самого последнего дня своей жизни будет ощущать неутолимую томительную потребность прикоснуться к Юстиниану. — Я слышал, вы получили назначение в Торку, — сказал Юстиниан. Прежде, чем продолжить, он весь подобрался, вдохнул и выпалил на одном дыхании: — Позвольте мне быть вашим Марком и дальше? Изумлённый его предложением Леонард не сразу нашёлся с ответом. — Вашему отцу это решение не понравится. — Это ваше единственное, что вас останавливает? — Юстиниан коротко и задорно улыбнулся. — Мы могли бы обсудить его утром, если вы не возражаете. Пока я бы хотел разрешить с вашей помощью ещё ряд сомнений. Вы окажете мне такую любезность, сударь? И толкнул Леонарда на кровать.