Венера мерзнет

Хепзиба просит называть ее Хеппи и счастливо улыбается.       — Так, — говорит она. — Меня называли друзья, когда я была юной.       Том кивает и улыбается тоже, а затем повторяет:       — Хеппи.       Раз уж ей так сильно нравится.       Ее глаза и на самом деле задорно, как у девочки, блестят. Она страшно одинока, уже некрасива, хотя, по-видимому, была довольно мила в молодости, а теперь она чуточку, самую малость, но уже пахнет старостью.       И тем не менее Том делит с ней постель — ему несложно, а ей приятно.       Хеппи не называет его своим любовником, но с радостью пускает его к себе в постель и сует ему в карман пальто деньги, дескать, купи себе что-нибудь, Томми.       Наверняка чувствует себя при этом ужасно испорченной.       Зато она стала постоянным покупателем, а с некоторых пор еще и хвастается перед Томом своей внушительной частной коллекцией.       Вообще постель на нее воздействует благотворно, что тут скажешь — половое влечение антипод страха смерти, где есть одно, нет второго.       Том делает с ней это всеми способами, в том числе пальцами и ртом, последнее Хеппи и вовсе считает наидурнейшим способом применения языка со времен Бавия и Мевия.       Она умна и остроумна, но вместе с тем слишком уж наивна — ее детское имя ей очень подходит.       Всякий раз, когда Том переступает порог ее дома, он чувствует себя змеей в кроличьей норе. Теплый, наполненный бьющейся жизнью дом принимает его без подозрений.       Крольчиха стара и одинока, она впускает змея в дом, так как он, будучи символом плотских утех, способен ее удовлетворить — забавная аллегория.       У Хеппи в спальне тоже аллегория — картина неизвестного голландского мастера, популярный сюжет — sine Cerere et Baccho friget Venus. Церера и Вакх обнимают Венеру, согревая ее юное тело — очаровательно и не менее вульгарно, чем лежать на постели, раскинув руки, пока какой-то юнец-продавец удовлетворяет тебя орально.       Однажды Хеппи, после всего этого и еще кое-чего, показывает Тому две особенно интересных вещи.       У одной провенанс краткий — Хеппи прямой потомок Хельги Хаффлпафф. У второй, более интересной Тому, и провенанс сложнее — медальон был куплен в том же магазине, в котором сейчас работает Том, лет двадцать назад.       Однажды, пока Хеппи тяжело дышит, Том разливает шампанское (только в честь праздника, говорит она: за окном крепкая зима, и у Тома день рожденья). Так вот, Том разливает шампанское, и вдруг спрашивает ее:       — Может быть, ты продашь мне этот медальон? Он ужасно славный, я мог бы отдать не всю сумму сразу — постепенно, и даже прибавить.       Хеппи начинает кусать губы, это значит, что она не согласна и не знает, как отказать. Том ждет, протягивает ей бокал, зарывается пальцами в ее волосы, мягкие, как пушок кролика, светлые, серебрящиеся уже завитки.       — Нет, — говорит она. — Разумеется, об этом и речи быть не может.       Голос ее звенит от чувства вины. Том, дескать, такой внимательный и галантный.       — А почему? — спрашивает Том.       — Потому что это...       Хеппи делает паузу и такой уж счастливой больше не выглядит.       — Наследство. Для моих племянников.       На слове "наследство" лежит тень смерти, и Хеппи искривляет капризные, все еще пухлые губы.       — Прости, мой дорогой Том, — говорит она.       Ее губы лгут. На самом деле она совсем не капризная.       — Все в порядке, — отвечает ей Том. — Я не должен был...       — Нет-нет, — она прерывает его. — Не извиняйся, Томми. Я знаю, что ты очарован древностями.       О, он очарован.       — И я знаю, чем тебя порадовать.       На день рожденья она преподносит ему антикварные запонки, кстати, заговоренные — они убирают пятна соуса с манжет. Полезная вещь.       Они с Хеппи чудно проводят время, и Том думает, что она ему нравится. Со всеми притаившимися в ее доме предметами искусства, с ее мягкими волосами и разведенными бедрами, глазами кролика и тайным, едким запахом смерти, уже пробравшимся под шлейф ее теплых, специевых духов.       Она ему нравится, но это, конечно, не повод ее не убить.       Хеппи жалуется на бандимунов в подвале (а они заводятся во всех по-настоящему старых домах), и Том внимательно ее слушает.       Он советует ей купить яд, а затем они режут торт.       Яд появляется в доме на следующей неделе. Том к тому моменту уже понимает его действие — что-то вроде крысиного варфарина, но намного мощнее.       Зима ужасно холодная, и Хеппи сидит в кресле, подогнув под себя ноги — в такой почти девичьей позе. Они с Томом болтают о том, о сем, а эльфийка Похлеба уже вмешивает яд в какао, пойманная под колпак империо.       Том думает о контрасте: яд для грязных подвальных созданий теперь наверху, среди предметов искусства. С пеной выходит грязь.       Хеппи вдруг говорит ему:       — Том, я так счастлива, что ты заходишь ко мне.       Она никогда не говорит ему, что влюблена, хотя это очевидно.       Наверное, стыдится.       — Я тоже, мисс Смит. Вы многому меня учите.       Она краснеет, словно от неприличной шутки, а потом восклицает:       — А вот и какао!       Слабенькая, старая эльфийка несет чашки на подносе, и они слегка покачиваются.       — Как вкусно пахнет, Похлеба!       Это Тома до сих пор удивляет: волшебники бывают очень добры к своим маленьким слугам, но не знают к ним жалости. Бедная старая эльфийка едва на ногах-то держится и почти ничего не видит. Отчасти в этом и заключается причина, по которой Том использует именно ее. В истории появляется сомнительная, но мораль.       У яда нет вкуса и действие отложенное, так что Хеппи успевает выпить всю чашку прежде, чем ей становится плохо. Сначала она жалуется на боль в животе, затем, когда она пытается встать, кровь брызгает у нее изо рта. Том говорит:       — Я вызову колдомедиков!       Он аппарирует из гостиной в кухню. Зачем ему давать Хеппи надежду? Положим, она ему нравилась, а умирать будет не так страшно, если последней мыслью станет надежда на спасение.       Кроме того, Том уже видел, как умирают люди, как уходит жизнь, гаснет сознание. Теперь это уже скучно, а ему еще нужно поработать над памятью Похлебы.       Затем Том возвращается в гостиную, но Хеппи еще подергивается, глаза затянуты розоватой поволокой.       — Скоро, скоро, — говорит Том. Его краткий комментарий можно трактовать по-разному, это предмет веры, а Том не знает, верит ли в него Хеппи. Это возможно — шок сильно мешает такого рода осознаниям. Скоро, скоро — взгляд ее останавливается. Он замирает на картине — хорошая репродукция "Бара в "Фоли-Бержер". В этом нет никакого символизма, но, наверное, приятно умереть, смотря на эту картину. Огни и стекло, должно быть, так расплываются и танцуют, танцуют. Том забирает медальон, потому что медальон принадлежит ему. Но и чашу он тоже забирает — а почему бы ее и не забрать?