Sunset on eyelashes

      Вкус вишнёвых сигарет на твоих губах — горько-сладкий вкус его индивидуальности. Дым в темноте — особый вид вашего удовольствия: он в ресницах путается, бурлит прямо в воздухе, красными бликами-волнами от светодиодных ламп и лент переливаясь.       Здесь. Ястреб откидывает голову на спинку, а ты — невесомо, едва касаясь, — ведёшь ноготками от его шеи к обнаженному торсу. Лишь здесь, в личной комнате бара, на широком диване у панорамного окна, Кейго существует как Птенчик, послав к черту Героя, Ястреба и все те лица, которые он на людях носит.       Без превратности — он привык к своей работе; правда привык, уже давно очень. Но здесь, в этом скрытом от глаз месте, в полутемноте комнаты, в опьянении от любимого виски и под тяжестью разгоряченного тела — ему легко по-настоящему. В ошеломляющем запахе кожи, сладкого парфюма, алкоголя, никотина — его дурацкого прошлого уже не существует. Да и на будущее — абсолютно п-о-ф-и-г.       Его руки спускаются по спине полуобнаженной, перебирая кончиками пальцев скрытые под кожей позвонки, и сжимают ягодицы, притягивая тебя ближе. В ответ ты кусаешь губу и еле слышно стонешь, наслаждаясь приятным теплом чужой кожи и крепкой хваткой рук.       Твои губы находят сигарету, делаешь затяжку, — кажется, самую приятную в своей жизни, — на фильтре отпечаток губ вкусно-ягодного цвета оставляя.       — Я скучала по тебе, птенчик, — выдыхаешь мутный клубок дыма и обхватываешь подбородок Кейго второй рукой, — мы не виделись так долго…       Тёмно-красная подводка, длинные чёрные ресницы — взгляд твой огненный закат, зарево страшного пожара и его собственные желания, спрятанные глубоко в груди за семью замками. Ястреб усмехается, вглубь глаз заглядывая, и ловко перехватывает твою руку, прижимая длинные пальцы к своим теплым губам.       — Я тоже, моя кошечка, — приятный, бархатный, с послевкусием виски, голос оседает крошечными колючками-мурашками по телу — ты невольно вытягиваешься и толкаешься бёдрами. — Кажется, даже слишком долго, — Таками выдыхает шумно, почти шипит, когда ты задеваешь выпирающий через брюки член. — Сли-и-ишком, — растягивает в приглушенном стоне, когда ты, улыбнувшись с хитринкой, делаешь это ещё раз. Горячий язык мажет по тоненькой линии под твоим запястьем.       — А мне кажется, что на тебе сейчас слишком много лишней одежды, — откладываешь тлеющую серыми завитками сигарету на пепельницу. — Ты так не думаешь? — просовываешь пальчик под пряжку ремня. Дергаешь её к себе легонько.       — Кто бы говорил, — тянет Кейго. Ещё тише. Ещё слаще. От его тона в твоём животе сжимается пружина. После звонкого щелчка ремня пропадает и жар с ягодицы — рука Ястреба скользит по бедру к внутренней стороне и замирает у тоненькой ниточки белья.       Кейго дразнится, растягивая вкус каждого мгновения. Ему хочется, чтобы минуты, скользящие в обычной жизни так чертовски быстро, стали густой карамелью, неторопливо стекающей с ложки. Хочется замереть в межпространстве твоих протяжных стонов — чтобы губы были такими же сладкими.       Ладонью обхватываешь чужой затылок, зарываясь в пряди волос, сжимаешь у самых корней. А Ястреб губы в ухмылке тянет самодовольной. Он — хитрый лис. Ты — желаешь получить больше.       Шершавыми пальцами ведёт по коже бедра. Нежная и мягкая. Стоит сжать немного — остаётся небольшой след.       — Красивая, — утверждает, разговаривая как бы сам с собой. Смотрит в глаза, любуется тобой плененно. Горячей, лукавой. Восхитительные, сияющие блики в зрачках от ламп — ещё один спусковой крючок для Таками.       — Нравлюсь? — задаёшь вопрос риторический больше, потому что знаешь — нравишься. Любит тебя до одури, для него ты — в сотни, о, в миллионы раз ценнее кислорода.       Волосы непослушные заправляешь за ухо, улыбаешься невинно так, нежно. А у Ястреба нутро скручивается, прямо там, внутри, где до встречи с тобой было не принято чувствовать.       — Нравишься, — Кейго меняет положение: теперь он сверху. И выражение лица твоего — убивает похуже сигарет и алкоголя. Осматривает, ловит в дымке сознания мысль: а может ли? Касаться, целовать, любить. Достоин ли он тебя?       Перемены на лице мужском замечаешь сразу — тянешься к губам, не найдя достаточно сильных слов, — в тишине как бы разрешаешь собой завладеть.       Таками гладит бёдра, ягодицы; тянет ближе, а ты в ответ окольцовываешь ногами торс. Щёки твои красные, глаза, желанием переполненные, служат для Ястреба сигналом зелёным — его личной безграничностью и цепью, с которой он готов сорваться.       Время сужается до комнатки, в которой только вы. Ничего больше для Таками не существует — больше и не нужно. И ведь любую тебя примет: и остроумную, и нежную. Такую, какая есть, потому что восхищен со слепотой религиозного фанатика твоими играми с контрастом.       И страшно щемит твоё отсутствие в груди, когда ищет в других твой призрак. Он чувствует себя пулей, ничейно упавшей на пол, когда засыпает с одним лишь запахом твоих духов на рубашке. И место на постели — бесконечно холодное, неродное такое, далёкое.       Одной рукой обхватывает нежную грудь, второй — ведёт невесомо вниз по рёбрам и ниже. Щекотливо, пытливо, не торопясь, по теплой коже впалого живота, мыслями — по путям привычным, уже родным, выжженными под веками ночными фантазиями.       Выгибаешься со вздохом шумным, глаза прикрыв. Дрожат тонкие ресницы, губы обкусаны. Ты в глазах мужских — пылающая стая чувств, но всё такая же очаровательная. Таками млеет, не веря, что всё — наконец взаправду.       Скрипит нелепо диван от движений твоих: голову назад запрокидываешь, когда Кейго лобка касается. Волосы, распущенные ко лбу, липнут, обзор закрывая. Ястреб пальцами теперь перебирает поочерёдно соски, ты — в искушении свести ноги пытаешься, сжать крепче его торс.       Кейго белье потемневшее в сторону отодвигает, собирает фалангами влагу, смакует, проникает внутрь, надавливая на переднюю стенку и стимулируя почти у входа. Стонешь протяжно, сладко так. А у Ястреба расплывается всё — сердечная мышца гремит звуками твоего имени. Из-за него. Из-за него ты такая: мокрая, возбуждённая, о большем желающая.       За запястья мужские ногтями цепляешься, алые пятна оставляя — утром будут напоминанием о ночи служить, в воспоминаниях — до слёз сладким.       Чувствуешь, как удовольствие по телу разливается, разгоняясь дофамином в венах, дышишь глубоко, всё выше вскидывая грудь. Низ живота тянет — бёдрами двигаешь навстречу, а Ястреб останавливается. Пальцы вытаскивает и всматривается. Долго, пристально, вдумчиво. Между фалангами так грязно блестит естественная смазка. Грязно — пошло — горячо.       — Развернись, — хриплый голос его иголки-мурашки по телу гонит. А в глазах призраки бьются в агониях, не разглядеть цвета за огромными зрачками — Ястреб не может держаться больше.       Повинуешься, не размышляя. Нет сил колкостями бросаться, одного только хочется — его. Чувствовать, как ладонями сжимает на ягодицах кожу, как дышит рвано и тяжело на ухо, как реальность перед взором рушится, рушится, рушится, а он на плече оставляет следы от зубов.       В подлокотник руками упираешься в ожидании. Воздух ускользает — дышать нечем почти — жадно хватаешь кислород губами. Слышишь лязг бляхи на его ремне и то, как скрипит ужасно долго молния на идеально черных брюках.       Кусаешь губу, откидывая назад назойливые волосы. Ладони шершавые на ягодицы ложатся. Жар руки Таками играет с холодом твоей кожи, нагоняя очередную волну дрожи.       Одной рукой наматывает пряди твоих волос на кулак, заставляя назад голову запрокинуть. А затем входит в тебя с пары толчков твёрдым членом. Уверенно, с шумными выдохами, прежде белье в сторону подвинув.       Ты усмехаешься, вмиг сменив легкую хрипоту довольным стоном.       И глазам мужским очаровательное зрелище открывается: лопатки твои голые, спина кристально-хрупкая, талия узкая. Он в удовольствии глаза закрывает, наслаждается, двигаться начинает. Сначала размеренно, неторопливо, и себя и тебя разогревая.       Но понимает: ему мало. Мало тебя, ощущений, чувств, вздохов рванных. Всего. И недостаток чёртов этот выливается в толчки грубые. Резкие такие, что стоны становятся рваными, прямо под кожу впиваясь.       Кейго руку, ту, что в волосах ранее запутал, теперь к шее тянет, касаясь грубовато слегка. А сразу почти чувствуешь шёпот горячий возле уха:       — Нравится, кошечка? — стонешь сдавленно в ответ, чуть голову развернув и толкаешься бёдрами навстречу. Губы распухшие в ухмылке тянешь, пока ногтями крепче кожу мнёшь на подлокотнике дивана. А Кейго поцелуй невесомый на плече оставляет. Сжимает второй рукой грудь и солнечное сплетение гладит после.       Конечно нравится. А как может не нравиться, когда он тебя хочет? Любая, узнав, на кого острый взгляд мужской упал — позавидует. Таками и не скрывал никогда: женское внимание льстит ему, льстит и самомнение греет.       Но с тобой по-другому как-то. Не хочется близости обыкновенной. Твоя любовь — нежность, тепло, удовлетворение жажды нестерпимой и лёгкость в ранах под рёбрами зудящих. Хорошо с тобой до безумия. Знает ведь — даже если последним героем станет — не оставишь: плечо подставишь, чтобы оттолкнуться мог, несмотря на его пороки и увечья.       В висок тебя целует, а ты брови «домиком» сводишь — знаешь, что понимает тебя с полувздоха, что видит, как желаешь большего.       — Быстрее, — просишь, а Кейго чувствует, как дрожат твои коленки, как сжимаешься вся, ожидая истомы сладкой на грани омута непомерного.       Он противиться не желает — самому хочется кончить. Хлопки тел становятся быстрыми, резвыми, каждый громче предыдущего. Стонешь протяжно, чуть в спине изогнувшись, пока он пряди мягких волос твоих сильнее сжимает, на спину изящную изливаясь.

***

      Лежишь на груди мужской, и истома теплая внутри растекается. Ястреб укутал любезно в большую рубашку свою, после того как белье нижнее натянула.       Нет, сегодня он тебя не отпустит — скоротечно время долгожданных встреч — уж больно редкая ты особа в его жизни, к сожалению.       Чтобы подбородок острый боль не приносил, ладони под него подложила и сверлишь Кейго глазами. А он ласково, нежно так, что аж мурашки по телу, гладит макушку, пока второй рукой сигарету в губах придерживает. Ты мысленно представляешь, сильно ли чувствуется горечь табака на языке, если в затяжке целоваться.       Таками прищур твой хитрый всё-таки замечает, выдыхает облако дыма вверх в полутемноте.       — Чего удумала уже? — интересуется, не опуская глаз. А ты хихикаешь невинно, как будто не причём вовсе.       Голову кладёшь теперь иначе: биение сердца чужого слышать можешь. Ноготочком водишь легонько по предплечью и чувствуешь: бархатистый и вкусный, с нотами кедра в солёно-морском оттенке ― он усыпляет тебя ― запах мужчины любимого: он как солнечные лучи в начале цветения, как спокойный ветер над крышами зданий.       Сквозь дрёму лёгкую одно уловить удаётся:       — Спи, кошечка, спи.