dig so deep for scars/Копнуть так глубоко, чтобы найти шрамы

Ты Пак Чон Ган. Мир существует в твоей ладони, сжатой в кулак, и ты раздавливаешь его в ней. Вокруг тебя нет ни единой души, которая стоила бы грязи под твоими ногами. Отец говорит, что кровь Ямадзаки течет по твоим венам. Он говорит, что это означает, что ты одарен. Ты же в курсе, что это значит, что ты демон, который не насытится, пока кто-нибудь не усыпит тебя, как бешеную собаку. Тебе четырнадцать лет, и ты вскрываешь горло врагу, который в три раза старше тебя. Ты не чувствуешь вины. Ты вообще ничего не чувствуешь, если только не находишся в пылу сражения на пике адреналинового кайфа. — Белый призрак, — Говорят слухи. Ты — Пак Чон Ган, и ты мертв, а это очень холодно. Ты стоишь посреди свалки перед самопровозглашенным гением. Дождь стучит по грудам искореженного пластика и металла. Он оживляет тебя. — Это, — Говорит тебе Чхве Дон Су, положив руку на перевязанное плечо мужчины. — Твой напарник. Твой. — Мы уже встречались, — Холодно отвечаешь ты. Но он является чем-то большим, чем просто напарником — мысль, которую ты не в силах донести до человека, которому поклялся в верности. Он — твоя противоположность, твоя погибель, конец всего, чем ты являешься, и начало всего, чем ты будешь. Он тебе ровня. Возможно, тебе никогда не найти такого же. У тебя есть кое-что, что принадлежит тебе, и имя этому — Ким Чжун Гу. Он разговаривает протяжно, и его голос время от времени становится тонким и высоким, когда он начинает звучать по детски. Он несносный блондин, который не любит молчать. Он болтает без умолку, когда ты пытаешся убить его, и когда он пытается убить тебя, и когда вы оба на время оставили попытки убить друг друга, и вам не остается ничего другого, кроме как притворяться, что вы этого не делали. Когда ты очнешся в больнице, он уже будет болтать. Он говорит, что ты его соперник. Люди не владеют тобой, но тем не менее ты принадлежишь ему. У твоей постели колышущаяся линия на кардиомониторе сбивается с ритма. Он говорит, что ненавидит запах сигарет, выхватывая пачку у тебя из рук и выбрасывая ее в мусорник. Ты бьешь его за это, а он бьет тебя в ответ. — Это вредно для твоего здоровья, — Насмешливо говорит он, высмеивая саму лишь мысль, что его это может волновать. Он говорит, что ненавидит запах сигарет, но при этом без стеснения украдкой вытаскивает всю твою одежду из шкафа, называет тебя претенциозным ублюдком за твою манеру одеваться, и в то же время натягивает один из твоих пиджаков на себя. Он слегка велик ему в плечах. Ты не смотришь. Он зарывается носом в воротник. — Настоящая кожа, — Говорит он почти впечатленно. — Эй, отдай это мне, и, может быть, мы сможем договорится. — Оставь себе, — Говоришь ты ему. Его не часто получается удивить, но в этот раз тонкие брови подскакивают вверх. — Что ж, не возражай, если я так и сделаю. Нежности нет места в том, как ты к нему прикасаешься. Его кровь кипит под кожей даже в самую холодную зиму, и когда острие его клинка вгрызается в твою руку, тебе хочется укусить его в ответ и проглотить все тепло из его легких, чтобы он мог быть холодным, как и ты. Тебе известно, каково ему, когда ты впечатываешь все сто девяносто один сантиметр его тела в промозглую сырую землю. Ты знаешь, что он чувствует, корчась под твоим весом, когда ты обхватываешь его шею руками, а его нога упирается в твои сломанные ребра. Это действие лишено смысла: ты не собираешься убивать его подобным образом. Ты лишь делаешь вид в конце концов. Ты знаешь, что он чувствует: гнев, нетерпение, возбуждение. Ты знаешь его, но только окрашенного в цвета насилия. Твоё тело создано для причинения боли, оно покрыто шрамами от бесполезных попыток самосохранения бесчисленного количества людей, растоптанных твоими ногами, поэтому если его кожа касается твоей с нежностью, выдающей близость, это может быть только случайностью. Он постоянно хватает тебя, чтобы оттолкнуть или притянуть ближе, и ты всё никак не можешь решить, что же тебе нравится больше до того, как он снова поменяет свое мнение. Ты научился потакать ему и не принял участия в необходимом последующем уроке о том, как от этого отучиться. Он крадет твои костюмы, насмехается над твоими ранениями и бьет тебя по плечу, когда ты жульничаешь в игре в карты. Если бы ты поцеловал его, остались бы синяки, а это не то, о чем ты позволяешь себе размышлять дольше секунды, по крайней мере до тех пор, пока одна секунда, нанизанная на другую, не превратилась в то, что кажется целой жизнью. Ты не прикасаешься к нему намеренно, за исключением тех случаев, когда вы причиняете друг другу боль. Тем не менее, пространство между вами горит. Когда его кожа трескается под твоими руками, твоими зубами, он истекает кровью, как и любой другой человек. Она течет и между его губами, от хорошо поставленного удара в живот. Рот у него весь красный, зубы покрыты пятнами. На вкус он должен быть как железо. В этом ты уверен, поэтому желание проверить неразумно. Именно об этом ты думаешь, когда он предлагает тебе стаканчик сакэ размером с ладонь. Над головой раздается перезвон ветра. Снег падает густо и быстро, и он открывает рот, чтобы дать снежинкам растаять на языке. Одет он теплее тебя, масляно-желтый шарф накинут на его плечи, на нем пальто, которое он купил на первую зарплату, что вы заработали вместе. Он выглядит, как ни странно, мягким. — Пойдём со мной, — Говорит он, слова почти теряются на холодном ветру. Ты никогда не был склонен к сантиментам. Первый стакан алкоголя до сих пор жжет горло. Нож в твоих руках соскальзывает с тысячного по счету резца и рассекает костяшку; даже сейчас ему нужно попить твоей крови. Ты можешь его заполучить. Ты говоришь: — Мне жаль. За стальными прутьями тюремной камеры человек, за которого ты был готов умереть, благодушно улыбается со своей фотографии на фоне новостного репортажа. На тебя возложена обязанность, и ты собираешься ее выполнить. Полицейский говорит тебе, что нет необходимости прикрывать того, кто уже мертв. Эти слова тебе необъяснимы. Вина перекладывается с одного трупа на другой, так какая разница? — Мои деньги, — Говоришь ты им, — Мои преступления. Ты лжешь сквозь зубы. В твоей жизни была лишь одна единственная вещь, которая действительно принадлежала тебе. Они показывают тебе еще одну фотографию, досье с его именем в углу, на котором он смотрит в камеру сквозь очки с пустым взглядом, которого ты никогда раньше не видел. — Нет, — Говоришь ты им, — Я его не знаю. Я понятия не имею, кто это такой. Ты прикусываешь зубами чувство собственничества. Мой. Моя судьба. Моё обещание. Мой конец. — И даже так вы чуть было не убили его? — Скептическим тоном интересуется детектив. Чуть было — как спусковой крючок. Ты не должен думать о таких вещах. Ты и он сразились, поставив на кон свои жизни, и этого должно быть достаточно. — Мне придется вернуться и закончить начатое? Ты никогда не был исскусен во лжи, но отчаяние настолько чуждо твоему голосу, что его попросту невозможно распознать в нем. Детектив щелкает языком по небу. — Он жив, — Осторожно говорит она, наблюдая за твоей реакцией. — Не благодаря вам. Ты закрываешь свои глаза и жалеешь об отсутствии солнцезащитных очков. В мыслях ты снова лежишь на асфальте у подножия здания. Он лежит рядом с тобой с собственным мечом в брюхе, и ты протягиваешь дрожащую сломанную руку, чтобы поднести её к его рту и ощутить. Его жизнь хрипит в хрупких легких. Ты можешь дышать только тогда, когда он дышит вместе с тобой. Ты Пак Чон Ган. Тебе не следует придавать чему-либо значение. Ты придаешь.