Нам нечего скрывать

‒Зайдите ко мне после встречи с послом, ‒ чуть склонившись над ее ухом из-за приличной разницы в росте, но не прикасаясь даже своей одеждой, говорит СССР почти вполголоса. Японская империя в ответ осторожно кивает и незамедлительно остается одна. Формальные отношения, они такие: вы не разговариваете и даже не пересекаетесь за ненадобностью, держитесь отдаленно и не нарушаете вежливости, даже несмотря на политическую ситуацию между странами, будь это хоть восхваление друг друга как братских народов, хоть долгая кровопролитная война. Впрочем, во втором случае кому-то рано или поздно надоедает обращаться к человеку, чьи люди пачками убивают твоих, на «Вы». Но они с Союзом поразительно хорошо держатся. Беседа с послом выдалась невероятно долгой и утомляющей. Настолько, что ЯИ с легкостью бы не пошла на личную встречу с русским, если бы не придерживалась собственной установки выполнять обещанное. Хоть она ничего и не обещала. Было затемно. Японская империя не слишком следила за временем, но с уверенностью предположила бы, что оно приближается к полуночи. Не слишком удачная затея встречаться со своим врагом один на один в такое время, но решение было принято и отказываться она от него уже не намеревалась. ЯИ аккуратно стучит в дверь, чувствуя в теле подозрительный трепет. ‒Входите, ‒ ровным голосом доносится из кабинета. Она неторопливо оглядывается, проверяя, нет ли поблизости кого-то еще, давит ладонью на дверную ручку и для начала только слегка приоткрывает дверь. За ней полумрак, свет только то ли от керосиновой лампы, то ли от пары свеч. Еще раз оглянувшись, Японская империя быстро, но предельно тихо заходит внутрь, закрывает дверь и невольно первым делом бросает взгляд на единственный источник освещения. Керосиновая лампа. Свет от нее желтый, переходящий в оранжевый, такой теплый и приятный. Он безнаказанно создает странную атмосферу от уюта до какой-то интимности, за что ЯИ мысленно винит именно несчастную лампу, всего лишь выполняющую свою работу. ‒Выглядите уставшей, ‒ именно это произносит СССР, глядя на нее немного исподлобья и не поднимаясь из-за стола. В его ладони – ручка, перед ним – какой-то документ, показавшийся таким только сначала. При немного более длительном осмотре ясно виделся обычным письмом. – Все хорошо? ‒Рабочий режим, ничего серьезнее, ‒ ответила Японская империя ровным тоном, изо всех сил скрывая усталый вздох. – Странно слышать такой вопрос от Вас. Союз сначала недоуменно чуть приподнимает бровь, но после его лицо проясняется. Он тихо хмыкает. ‒Я понял. Боитесь, что нас услышат? – произнес он с едва уловимой улыбкой. ‒С чего бы? – ЯИ внимательно следила за тем, как СССР медленно поднимается на ноги и огибает стол, подходя к ней немного ближе. – Нам ведь нечего скрывать. От других, по крайней мере, ‒ на миг уголки ее губ дергаются, силясь превратиться в самодовольную ухмылку. Эмоцию, совершенно ей не свойственную. Но Японская империя предельно быстро берет себя в руки. Это секундное смятение, кажется, замечает Союз, тихо хмыкая, притом опуская голову. ‒Верно, ‒ отвечает он, вновь поднимая свой взгляд на нее с прежним отстраненным выражением лица. ‒Зачем же Вы меня пригласили? – не менее отстраненно произносит она. ‒А то Вы не знаете, ‒ СССР прячет руки в карманы и слегка ведет плечами, пристально глядя в ее глаза сверху вниз. – Между нами война, как никак. Есть много тем для обсуждения. ‒Такое принято выносить на официальные переговоры, Советский Союз, ‒ не без укора в его сторону отвечает Японская империя. – Иначе все это выглядит до ужаса подозрительно, ‒ протянула она, наблюдая, как он медленно обходит ее и оказывается практически за ее спиной. Она для себя решает, что видеть его краем глаза вполне достаточно, так что и не думает оборачиваться. ‒Вероятно, я собираюсь на Вас надавить, чтобы выудить полезную информацию. А, если повезет, и ваши дальнейшие планы. ‒Вам хорошо известно, что я не позволяю себе лгать. Но это не значит, что я не могу замолчать, ‒ с этими словами ЯИ чуть откинула голову назад, чтобы заглянуть в чужие глаза. На лице СССР была едва скрываемая улыбка. Да, спектакль, что они тут устроили, до предела смешон. И то, как они тянут время, ‒ тоже. ‒Ни на секунду в Вас не сомневался, ‒ ответил он, тихо усмехнувшись. – Я неоднократно Вам говорил: я уважаю Вас как человека, и прежде всего – как невероятно сильную женщину. ‒Какой невпопад вставленный комплимент, ‒ со вздохом произносит Японская империя и вновь от него отворачивается. ‒ Думаете, получите за это «спасибо»? ‒Я всего лишь пытаюсь разрядить обстановку, ‒ приближающиеся медленные шаги. Союз в пару секунд оказывается прямо за ее спиной, грубо говоря, дышит в затылок. – Пора бы перейти к более неформальному общению. Как Вы считаете? – вполголоса говорит прямо над ее ухом, чем заставляет все ее тело покрыться мурашками и на пару секунд задержать дыхание. Его ладонь до предела нежно ложится на ее талию. В обычной ситуации Японская империя без раздумий бы приставила к его горлу оружие и начала бы угрожать расправой за распускание рук. Но это… не совсем обычная ситуация. Она довольно резко поворачивается к нему всем корпусом, после буквально падая в его руки, прогибаясь в спине, когда СССР в пару мгновений сокращает расстояние и накрывает ее губы своими. ЯИ лишь слегка приобнимает его, медленно ведя ладонями по его спине и не без удовольствия прикрывая глаза. Он ведет языком вдоль ее губ, на что она только сильнее прижимается к нему всем телом, тихо выдыхает и податливо открывает рот. Союз целует неторопливо, но оттого не менее страстно, заставляя сердце Японской империи заходиться в безумном ритме. Голова закружилась от внезапно возникшего жара и трепета во всем теле, ЯИ буквально держится изо всех сил, чтобы окончательно не расслабиться и попросту не утонуть в этом моменте, в его объятиях. Не прерывая поцелуй, СССР чуть тянет ее на себя, заставляя встать ровно, мягко отстраняется от ее губ и довольно нетерпеливо спускается к шее. Она кладет руки на его плечи, хватается за воротник, зарывается пальцами в волосы, томно выдыхая прямо ему на ухо после того, как чувствует его горячий язык на своей коже. Союз оставляет нежные поцелуи, медленно ведет губами вдоль шеи, добираясь до ее основания и чуть оттягивая воротник мундира пальцами, аккуратно кусает. Тело Японской империи реагирует мгновенно, обсыпая ее с головы до ног мурашками и заставляя чуть запрокинуть голову, еще больше открывая шею. ‒Дверь… ‒ вполголоса произносит она, напоминая о том, что кабинет до сих пор был не заперт. Ну а еще делает тонкий намек на свое намерение остаться здесь подольше. ‒Точно, ‒ отвечает СССР едва слышно, ведет мокрую дорожку вверх и оставляет поцелуй на щеке, чтобы отстранение не было слишком внезапным. ЯИ чувствует холод в тех местах, где он только что ее касался, и испытывает странную скованность от этого. Он быстрыми движениями запирает дверь и вновь приближается к ней, без предупреждения, но предельно осторожно, подхватывая ее под бедра. От неожиданности Японская империя обнимает его за шею и плечи руками, прижимается всем телом. Союз усаживает ее на свой рабочий стол, кажется, совершенно наплевав на то письмо, что на нем до сих пор лежало. Он методично расстегивает пуговицы на ее мундире, затем – на рубашке, пару секунд тратит на то, чтобы пробежаться глазами по открывшемуся участку чужого тела, и только после припадает губами к ее ключицам. Медленно проводит языком по коже, чуть оттягивает зубами, перемещаясь от одного участка к другому и одновременно с этим забираясь руками под ее форму. Ладони оглаживают спину, пальцы с нарочитой нежностью проходятся по каждому позвонку, затем оказываясь на талии и бедрах. Руки у СССР довольно холодные, отчего его прикосновения ощущаются острее на горячем теле и заставляют ЯИ едва ли не закатывать глаза от удовольствия. Она на ощупь расстегивает верхние пуговицы его рубашки, пытается стянуть пиджак, и он позволяет ей это сделать, убирая руки и с пущей страстью возвращаясь к ее губам. Как давно все это началось?.. Сложно сказать наверняка. Но достаточно давно, чтобы вот так запросто начать раздевать друг друга. Плюнув на предрассудки, на собственные ценности, на собственные страны и войну, они умудрились до безумия влюбиться друг в друга. Даже несмотря на вражду, они уважали друг друга как людей, а потом уважение переросло в… это. «Это» ‒ буквально смертельная тайна, прознай про которую хоть кто-нибудь, как их пустят под трибунал, а то и под расстрел. Хотя, казалось бы, что тут такого. Много чего, на самом деле. Да, они взаимно держат рот на замке, не выдавая не только собственную тайну другим, но и тайны своих государств друг другу. Плевать на это. Плевать на войну и на победу в ней, им просто… хочется побыть вместе. Хоть немного. А подло подставить своего, сложно подобрать слово более емкое, партнера было бы… крайне, непростительно неправильно. Тем более, вместе с военными планами вскрылась бы и эта «интрижка», и тогда добытая информация никак не спасет никого из них от звания предателя. Хочется ли им такой судьбы? Не особо. Собираются ли они из-за этого перестать ныкаться по кабинетам? Нет, разумеется. Слишком силен трепет сердца, слишком сильно хочется прикоснуться, поцеловать, сжать в объятиях и не отпускать… Но помимо возможности выдать себя и тем самым собственноручно всадить себе нож в печень, их «отношения» омрачало еще кое-что – у них нет будущего. Ни в каком из вариантов. Война на то и война – рано или поздно один из них будет уничтожен. Просто сейчас стало более очевидно, что такая участь постигнет именно страны «Оси». Но, во всяком случае, тогда закончится эта бесконечная пытка из утопления самих себя в стакане воды от одних только мыслей: «Они догадаются…». Они ни разу не говорили о том, что будет после поражения… Этот роман они унесут с собой в могилы, это и так ясно. Но… неужели ему нисколько ее не жаль? Себя не жаль? ‒Если меня убьют, ты будешь скучать? – после долгой тишины вопрос Японской империи звучал до предела неожиданно. А если вдумываться в его содержание, то тем более. СССР поднял на нее удивленный взгляд, отвлекаясь от застегивания пуговиц своей рубашки, выглядящей досадно мятой после долгого пребывания в форме комка на полу. ‒С чего такой вопрос? – увиливает. ‒Просто ответь. Он глубоко вздохнул, то ли пытаясь справиться с раздражением, то ли раздумывая над ответом. ‒Послушай, какая тебе выгода от того, что я отвечу? – предпринял он, судя по уставшему выражению лица, последнюю попытку. ‒Послушай, какая мне в принципе выгода от того, что я прямо сейчас сижу здесь с тобой? – довольно резко ответила она, глядя ему прямо в глаза. ‒Резонно, ‒ сдался. – Да, буду. ‒Исчерпывающе. ‒А какой ответ ты хочешь услышать? Японская империя не ответила. Было стыдно признаваться даже самой себе в том, что порой хочется какой-то лирической романтики. Потому что это было странно: она – человек разума, а не чувств. Выходит так, что это не значит, будто чувств у нее нет совсем. Союз, утомленный молчанием вместо ответа, заговорил сам. ‒Это глупый вопрос, ЯИ. После всего того, что я успел сказать и сделать за все это время, это глупый вопрос. Поэтому я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы после окончания войны ты осталась жива. Она резко обернулась к нему после этих слов и выглядела искренне шокированной, хотя обычно старается не демонстрировать своих эмоций так ярко. ‒Серьезно?.. ‒Более чем. Японская империя от удивления несколько раз быстро моргнула. А СССР, кажется, был удивлен ее реакции. ‒Ты ожидала другого? – приподняв одну бровь и едва заметно ухмыльнувшись, спросил он. – Видимо, я недостаточно убедительно говорил, что люблю тебя. ‒Будь потише, ‒ шикнула она, нахмурившись. Еще более стыдно было признавать, что от таких внезапных признаний она смущается. Союз примирительно поднял руки, а после подошел ближе и аккуратно обнял ее со спины, ткнувшись носом в ее шею. ЯИ тут же зажалась, будто пытаясь отстраниться. ‒Они не убьют тебя, обещаю. И Японию не тронут, ‒ услышав про дочь, она сразу немного расслабилась. ‒А потом что?.. Не давай мне пустых надежд, ‒ Японская империя мягко обхватила его руки. ‒Я постараюсь, правда. А там посмотрим… ‒ СССР нежно поцеловал ее в щеку, затем в висок, скулу и макушку. Она чуть обернулась к нему, давая поцеловать себя в губы. В его слова очень сильно хотелось верить. Но тяжело это делать, когда чувствуешь, что осталось тебе… не так уж и много.