Eyes

Посредине комнаты сидел подросток. Белые, как снег, ленты были разбросаны по всей комнате. Белоснежные розы, сделанные из сахарной бумаги, лежали смятыми, как еле стучащее сердце внутри Мизуки. А билось ли оно вообще? Было ли оно внутри? Мизуки хотелось разорвать себе грудную клетку, чтобы вырвать эту никому ненужную сердечную мышцу, которая качает жидкость по всему его организму, по пустым внутренностям и рекам вен. Мизуки смотрел в стену, стараясь не обращать внимания на красную дымку, которая окружила его с того самого момента, как он попал в комнату. Ощущение, что в помещении кто-то что-то спалил, из-за чего везде струился сладко-трупный дым, который заполнял гнилые лëгкие. Мизуки всхлипнул, глубоко вдыхая в себя аромат. Дым начал превращаться в красные линии, словно они были тканевыми полосками, из которых Мизуки шил одежду. Он взглянул вниз. Все ноги в синяках, порезах, из которых шла кровь. В темноте комнаты она казалась чëрной, как и всë, что находилось внутри него: внутренности, душа, сердце. Всë было чëрное. Казалось, раньше было ярче, раньше было светлее. Раньше... Было лучше. Мизуки смотрит вперëд, но не видит ничего. Перед глазами уже не краснота, муть да чернота, которая проела весь его разум насквозь, как надоедливый опарыш. Мизуки расстëгивает белоснежную рубашку и смотрит на своё тело. Он открывает рот, пытаясь вскрикнуть от ужаса, но крик застревает человеческой хрупкой костью в горле. Всё его тело покрыто глазами: большими, маленькими. Один зрачок, дава зрачка; белые, черные, красные роговицы. И все они смотрели только на него. Из этих глаз течëт алая кровь, которая словно божий свет выделяется в темноте комнаты. Глазам больно. Им больно смотреть на него. Им больно смотреть смотреть на обман. Им больно смотреть на пустую оболочку, что раньше называлось человеком. Им. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Пожалуйста. На. Помощь Мизуки чувствует, что из глаза что-то течëт. Интуитивно закрывая его рукой, он смотрит вглубь комнаты. Там тоже глаза. Маленькие-маленькие, их много. Вся поверхность комнаты покрыта ими. Маленькие кровавые щелочки следят за каждым его, Мизуки, шагом, действием, словом, видом. Из них тоже ярким алым потоком течёт кровь. Глаза везде. Они всегда были рядом с ним, окружали его, как мухи мëртвое тело. Глаза всегда насмехались над ними. Не имея тела, Мизуки всегда слышал их насмешки, их просьбы наконец-то сдохнуть да сгнить в комнате. — Нет... Пожалуйста, не надо, — Мизуки зарывается руками в грязные волосы, желая выдрать их с корнем, желая сорвать скальп и вынуть этот гниющий мозг, который то и дело подкидывает ему всё больше и больше глаз. Глаза накладывались друг на друга, места в комнате уже не хватало, а глазных яблок становилось всё больше, больше, больше... Спасите. Мизуки задыхается. Он не хочет видеть, он не хочет видеть их. Он не хочет видеть их взгляд, не желает его ощущать на своей жалкой шкуре. Мерзкий. Омерзительный. Противный. Мëртвый. Мизуки закрывает глаза. А хотелось бы вырвать да сожрать. Мизуки закрывает уши. А хотелось бы, чтобы барабанные перепонки лопнули. Мизуки сжимается в клубок и сворачивается на полу в эмбриональной позе. А хотелось бы, чтобы он никогда не рождался. Кто-то вдалеке тихо зовёт его, но все звуки ощущаются, словно он находится под толщей талой тëмной воды, которая поглощает его в своё дно. Мизуки открывает глаза. Больше он ничего не видит. Посередине комнаты сидел подросток.