Мёртвые гусеницы

— Ты знал, что остальные смеются у тебя за спиной? Вару вздрагивает от вопроса, едва заметно для неопытного глаза. Он разворачивается медленно-медленно, смотрит в сторону Габриеля сквозь зелень стекла и поднимает бровь, как будто ничего не услышал. Как будто его очки не были наспех заклеены скотчем. Глаза Габриэля может и не опытные, но он гораздо больше слышит, чем видит. Уши его слишком чувствительны, чтобы не услышать радостного, иногда ехидного смеха Феликса, когда он просит Вару правильно произносить букву «р». Слишком чувствительны, чтобы не услышать, как Данте упрекает пятого клона за всякие мелочи, с снисходительной ухмылкой на губах. Слишком чувствительны, чтобы не услышать, как и Пик, и Куромаку вздыхают, долго и протяжно, устало качая головой в сторону пикового валета. Трудно не услышать, что даже Зонтик больше Вару не боится. Не шугается его, а просто неловко улыбается, как будто пребывание в компании Вару приносит ему дискомфорт и отвращение, но уже далеко не страх. Габриэлю трудно не быть любопытным. Труднее не слышать, не видеть, не говорить. Ещё труднее остановить размножение крошечных гусениц у себя под кожей, жаждущих знатьзнатьзнатьзнать, но неспособных сплести кокон и превратиться в бабочек, неспособных узнать больше, если он сам не спросит обо всём напрямую. Ведь он беспокоится за Вару!.. Хотя, конечно нет. Они не друзья, друг с другом они почти не общаются. И Габриэль прекрасно понимает, что ведет себя инвазивно, но любопытство съедает его изнутри, да и его новый друг сказал, что Вару спросить обо всём всё-таки стоит. И Джокер не плохой, правда. Он просто одинок, слишкомодинокодинокодинокодинок- — Ну и чё ты на меня пялишься? — Спрашивает Вару, но в его голосе отсутствует его обычная резкость. Ему не идёт, — Глаза не пузырь. — Ты меня не услышал? — Конечно, он всё слышал, Габриэль знает, — Я спрашиваю, ты знал, что люди смеются за твоей спиной? — Ой-ой-ой, люди смеются! И что я буду с эти делать? — Зелёный с показной ухмылкой клонит голову на бок, затем слёзно, жалостно шмыгает и драматично трёт глаза под очками, — Ой, мне так плохо, Габриэль, я сейчас буду пла-а-акать! Мне же так важно мнение каких-то там Куромак, Пиков и Дантесов- — Не ври мне, пожалуйста, — Перебивает первый клон, спеша прервать глухую болтовню пятого. Он точно знает, что Вару не ответит ему, если Габриэль не будет с ним прямолинейен. — Да я!.. — В голосе Вару звучит возмущение, даже обида, но после нескольких секунд молчания он снова обретает дар речи. Линия его подбородка будто заостряется, а лицо его кислеет, как лемон, — Пфф, а ты чё, повёлся? Твои проблемы, не мои… Чего ты ко мне прицепился? Габриэль не отвечает, лишь смотрит, не моргая. Тишина тянется пару секунд, минут, часов, дней, лет, тянетсятянетсятянется, прежде чем Вару решает наполнить её хоть чем-то. В присутствии первого клона он выглядит невероятно неловко: спина кривая, как вопросительный знак, взгляд за очками рассеян и мутен, и он необычайно дерганый, натянутый, как лук, готовый к выстрелу. — Ну и что, что смеются? Может, они наконец-то поняли мою юмористическую гениальность? Об этом ты подумал, а, дурень?! Да и… Кто их знает. — Ты знаешь! — Легко слетает с губ бубнового. Конечно! Он понял! Вот только… — Ты знаешь, что над тобой смеются… Но тогда, почему ничего с этим не делаешь? — Господи… Фу, Габриэль, отстань от меня, брысь, — Пятый клон кривится, отмахивается рукой, но делает это как-то егозисто. Вару суетиться, будто ему неуютно в собственной шкуре, будто что-то расцветает у него под кожей, гноится в нём, как открытая рана, изливается в его внутренностях, как рвотный яд, — Я, это… Занят, вообще-то. — Чем же? — А вот я тебе не скажу. Всё, уйди! Кыш отсюда! — Говорит Вару, едва держа себя в руках. Но Габриэль не уходит, просто стоит. — Уйди, я сказал! Ты оглох? Мне не нужна твоя жалость. Ты - идиот! Абсолютный идиот! Никто тебя не понимает, думаешь, такой крутой, да? Габриэль смотрит. — Ты же совсем не такой как все, да? Нет! Ты просто тупой и стрёмный клоун! Никому не нравишься ни ты, ни твои дурацкие сделки, никто даже не помнит тебя больше! Я не какой-то глупый ребенок и ни на кого полагаться не буду! Ни на Фёдора, ни на Пика, ни на тебя! Ни на кого! Смотрит на трещины в очках, на трещины на лице… — Ты мне не поможешь, ты просто меня обманешь! Ты никто, я ненавижу тебя и твою идиотскую клоунскую шляпу, я ненавижу тебя. С меня хватит! С меня хватит! Нет, не трещины, а вены, пульсирующие в тандеме с биением сердца. Пиковый валет в ярости, разъяренный и уродливый... Но он злиться не на него, в этом Габриэль уверен. И если бы он злился на клонов, то уже давно бы что-нибудь сделал. Так что это не просто гнев, а нечто более сложное, нечто менее поверхностное. Но что? Он не понимает. Он не может понять. Почему он не может понять? Что сделал Джокер? Что между ними случилось? Почему гусеницы у него под кожей корчатся, размножаются, умирают, умирают, умирают, гниют под кожей, мертвые клетки на мертвых телах. — Ты в порядке? — Спрашивает Габриэль, смотря на пикового валета, когда его мысли занимают слишком много места в голове, и не ожидает ответа. В стёклах отражается его лицо, и оно искаженное, зелёное, гнилое, разбитое вдребезги, собранное по кусочкам, но не целое. Пятый клон лишь молча клонит голову. Он вздыхает, побежденный и маленький, как загнанный в угол зверёк. Он сворачивается калачиком, прижимает колени к груди, позволяя своему лицу разгладиться во что-то усталое, измученное, пристыженное. Он выглядит почти умиротворенным. Вару трещит по швам, и капли текут из его глаз, будто случайно. Он не трёт свои глаза. Габриэль не утешает его. Просто смотрит и не понимает.

***

Остаток ночи им не о чем говорить. В конце концов, они не друзья.