Ромашки

Цветы появились давно. Казалось, с ним не должно было этого случиться, Смерти ведь не суждено любить — однако вот он, Волшебный Кобзарь, сидит у руин старого замка, где совсем скоро встретятся игроки первого тура, и руки его окроплены кровью. На ладони лежал испачканный в крови белый лепесток. Надо же подумать, такое важное существо, саму Смерть, убивают какие-то ромашки. Порой приходила мысль, а убивают ли? Что, если ему придется влачить дальнейшее существование с цветами, прорастающими из тела и выходящими с кровью? Останутся ли цветы, когда умрет Теодор или будут в нем навечно, вместе с этой вселенской тоской? Он стоит у зеркала. Совсем скоро придется появиться перед игроками, вывести из лабиринта. Перед Теодором. Руки дрожат, через тонкую блузу просвечивают цветы, выросшие из груди. Он дотрагивается до запястья и шипит от боли — там тоже проклюнулся бутон. Хватает ножницы и бежалостно обрезает цветок. Из раны льется кровь, он морщится и кусает губы. На запястье ложи́тся белоснежный бинт, тут же пропитываясь ярко-алым. Но его быстро прикрывают рукава блузы и курткочки, и вот Кобзарь уже готов идти, поправляя на голове безразмерную шляпу. На ней красовалась ромашка.

***

Когда в глазах Теодора засквозило понимание, что это Глашатай уничтожил мост, он желал провалиться под землю. В лице Тео ему виделась лишь ненависть, и он прикрыл глаза. Скорчился, прикрывая лезущие сквозь кожу цветы. Открыв веки, музыкант отвернулся и направился в тень деревьев. Как же жалко он, должно быть, выглядел. Мысли спутались, а во рту появился металлический привкус крови. Пока она не полилась из приоткрытых губ, глашатай обернулся: — Музыка. Иди за музыкой, — голос звучал глухо и надрывно. Не в силах терпеть, он щелкнул пальцами. Вихрь подхватил слабое тело, унося в Замок, где оно сжалось на полу, отхаркивая кровь и лепестки, бледные, как кожа иеле. Горло сдавливал спазм, он неловко поперхнулся, и кровь хлынула носом. Что же он, черт возьми, за тряпка, что продолжает помогать тому, из-за кого находится в таком состоянии? Он ударил себя по щеке, прерывая ужасную мысль. Он сам во всем виноват. Он же знал, что Смерти нельзя любить.

***

Все больше цветов прорастало из груди, рук, шеи. Воротник с каждым днем поднимался все выше, пряча новые бутоны. Каждый раз, когда должны были петь ныне сломанные часы в форме птицы, он стоял у зеркала, обрезая все новые цветы. Боль уже перестала быть такой мучительной, он с ужасом понял, что привыкает к ней. На груди оставался один цветок, и рука дрогнула, не смогла остричь его. Цветок теперь заменяет ему сердце. Порой ему казалось, что в пустой грудной клетке, там, где должно быть горячее молодое сердце, проросли цветы, что они шелестят своими лепестками при каждом его движении и жаждут прорваться на волю. Порой ему казалось, что он сходит с ума.

***

Танцуя в «Веселой фляге», невзначай раскидывая амбалов, накинувшихся на него, Глашатай почти забылся. На секунду его покидало ужасное чувство предрешенности, пустоты в груди. Музыка заставила его почти почувствовать себя живым, вновь развеселиться и позабыть о проблемах. Из горящей таверны он выходил почти довольным. — Постойте! — выбежала официантка. Разговор с ней о возможностях, о ее возлюбленном вернул его с небес на землю. В груди вновь неприятно заныло. — Мы еще увидимся? — Конечно. — Он улыбнулся. — Я обещаю. Зелено-голубые глаза сияли, и лишь затаившаяся в груди печаль говорила: все не так просто. В этом мире просто не бывает. Он лгал насчет того, что все могут выбирать свой путь. Ведь есть же на свете он. Тот, кому не дали выбора, кого обманули. Девушка ушла, оставив его наедине с тьмой. Нестерпимая боль прокатилась волной по всему телу, музыкант осел на пыльную дорогу, с очередным приступом кашля выплевывая окровавленный цветок.

***

— Если ты меня слышишь, Кобзарь, если только слышишь — отзовись!.. Эти слова разрезали тишину, стоящую в замке. Он заметался, стягивая бинтами раны от недавно срезанных цветов и накидывая свою курточку. На этот зов он обязан прибыть сию же секунду! Когда Теодор протянул ему флягу, выделил место у костра — в груди Глашатая затеплилось. Но при взгляде на лицо Тео это чувство пропало. Его тут же захлестнуло то же горе, что носил в себе этот мальчишка. — Нельзя перестать кого-то любить лишь потому, что он умер. Так же как нельзя потерять его любовь. Человек как цветок — он приходит в этот мир для того, чтобы весной расцвести, а после, когда наступит осень, умереть. — Проговорив это, он едва слышно усмехнулся, но тут же чуть нахмурился, ощущая, как сквозь кожу пытается пробиться новый бутон. — Но разве он исчезает бесследно? — Пожалуйста, прекратите! — Если ты запретишь себе любить, потому что терять любимых — больно, то совершишь ошибку... — Уж он это знал точно. — Вам легко рассуждать об этом, не имея сердца! — Напротив. Мне — труднее всех. Разговор про Йонву окончательно выбил почву из-под его ног. Да если Теодор узнает, что и Йонва — часть его интриг, он точно не захочет иметь дела с музыкантом. — Теодор Ливиану, кто я по-твоему? Ну. Скажи. — Глашатай Смерти. Уголки его губ дернулись, раздался едва слышный смешок. Да, разумеется... Кем иначе он может быть в глазах обычного человека? Сквозь грудь пробился бутон, тут же распахнувшись под блузой, и он стал теребить пуговицу-сердце на груди, чудом удерживаясь, чтобы не вцепиться пальцами в нее, не попытаться выдрать цветок. — Я помогу тебе. И вновь подсказки, намеки, загадки. О, как же он устал от этих недомолвок! Рассуждения о Любви... Будто он не знает наперед судьбу этого юнца. А он еще сомневается! В горле заклокотала кровь, но Глашатай ее сглотнул и упрямо взглянул в лицо напротив. — Я хоть раз подводил тебя, Тео? Хоть раз? Вспомни первый тур Макабра. — Его прорвало. О словах своих он перестал задумываться. — Кто я по-твоему? Человек без сердца? Глупец, позволивший себя обмануть? Очередной раб Смерти? Да? А ты не думал, что я тоже могу чего-то хотеть? По лицу Теодора он понял — тот не думал. — Чего же? — Я хотел бы жить. Как любой из вас. Хотел бы... Просто любить этот мир. Слушать пение птиц и людской гомон в городах. Я бы многое отдал, Тео, чтобы хоть на миг освободиться от договора. Я бы отдал что угодно, лишь бы... — Его рука дрогнула, протянутая к Теодору, но глашатай опустил ее и покачал головой. — И быть может, я желаю тебе счастья потому... Что ты для меня больше, чем игрок Макабра. Я рискую ради тебя, так как хотел бы... Хотел бы назвать тебя своим... В горло вновь хлынула кровь, не давая сказать и слова. Глаза наполнились влагой от усилий, которые он прилагал, чтобы удержать все это кровавое мессиво в себе, не отпугнуть Теодора. И тут раздались чужие слова: — Вы тоже мой друг. Ну конечно, это все, на что может он рассчитывать. Это его не спасет, о нет, но и этого ему хватит. Ему хватит знания, что Теодор не боится его, не презирает, что он рад компании Глашатая. Подарив Теодору свое кольцо, он поспешно вызвал вихрь и умчался. И вновь, лишь только он оказался в своей каморке, кровь хлынула изо рта, неся с собой вереницу лепестков и целых цветов. Про себя он отметил — с каждым разом все хуже и хуже.

***

В тот момент, когда Теодор заиграл, в груди Кобзаря что-то затрепетало. Сердце появилось там, где вечно была пустота, и его тут же пронзили десятки стеблей, врастая в плоть. Он поднял голову к небу и, раскинув руки в стороны, долго, протяжно закричал. Когда воздух в груди закончился, он согнулся пополам, кобза с жалобным стуком выпала из ослабших рук. По щекам Глашатая текли слезы, он рыдал, стонал и захлебывался от боли, хватаясь за грудь. — Больно... Мне больно... Любовь разрывала его на части. Все те моменты, когда он думал, что уже не может, поблекли в сравнении с этим чувством. Все терзания, что он испытал раньше, возросли, сводя с ума, цветы в его теле зашевелились, прорастая тут и там, разрывая на части. Когда игра флейты окончилась, прекратилась и боль. Пару мгновений тупо поморгав, он совладал с собой — но лишь до того момента, как его взгляд упал на Теодора. Он поднялся и на дрожащих ногах подошел к мальчику, склонился над ним, а после не выдержал и прижался к его телу. Пусть хоть еще тысяча белоснежных цветов с кровавой росой на лепестках прорастет сквозь него, но он больше не мог этого выдержать. Спрятав лицо на груди Теодора, музыкант зарыдал, захлёбываясь кровью.