(С)нежная пыль

***

      Лэйн вновь вздрагивает. Широкое крыло, словно пуховым одеялом, укрывает ее от пронизывающего холода. Она сильнее жмурится, страшась, что оно ненароком заберет у нее то, что ей сейчас нужно — сны.       Сны, грезы, видения, кошмары — какая разница? Важно, что лишь в них она может хотя бы раз, хотя бы на короткий миг коснуться любимых скул, почувствовать желанное дыхание на шее и ощутить трепет волнительного обещания на своих губах. Ядовитый обман, которому хочется верить вновь и вновь.       Осколки бренного мира вновь собираются на самых кончиках ее пальцев, чтобы смахнуть тлеющую плоть с щеки того, чье имя навсегда стало частью морозного ветра. Ей невыносимо хочется прогнать застывший в глазах раскаленный уголь и вернуть им былую чистоту горного ручья.       Но ноги по колено тонут в рыхлом снегу, а высокий силуэт, как и всегда прежде, отдаляется, пропадая вместе с новым порывом снежной бури. Она успевает лишь схватить его ладонь, — предстающей лишь горсткой колючих снежинок, — услышать его бесшумное «Лэйн», и происходит то, чего она больше всего боится.       Она просыпается.       Лэйн непроизвольно сжимает в руке теплую ладонь, и от этого сразу накрывает… пустота. Зачем придумали сновидения, если после них становится только хуже? Почему нельзя разделить мир на быль и небыль, чтобы непременно остаться там, где есть он.       Слезы не приходят, эмоции, которые можно выплеснуть, — тоже. Она лежит с открытыми глазами, прижимается обнаженной спиной к чужому телу, слышит мерные отзвуки чужого сердца и не чувствует ровным счетом ничего. Из соседней комнаты доносится методичное тиканье часов, бездушно отмеривающих секунды с момента, как его не стало в этом мире.       Одна…       Она пробует закрыть глаза, чтобы поймать ускользнувший сон.       Две…       Вновь представляет его лицо, его скулы, его раны.       Полсотни…       Проводит тыльной стороной ладони по шрамам, будто ей подвластно забрать его боль себе.       Бом! Бом! Бом!..       Часы ровно двенадцать раз отбивают полночь, но ей же слышится только пробирающий до костей погребальный звон. Хочется с силой зажать уши и разбить вдребезги чертов циферблат со всеми шестеренками, но… Она знает, что даже это не поможет.       Его нет. И уже ничто на Небесах, на Земле или в самой Преисподней неспособно этого изменить.       Часы давно затихли, но отзвуки похоронного колокола продолжают набатом звенеть в голове.       Его нет… Его нет… Его нет…       Лэйн осторожно выбирается из-под заботливого крыла, затем из кровати. Накидывает кофту и на мысках подходит к окну. Несколько раз опускает ручку, но та не слушается — то ли желая заточить в собственном аду, то ли защищая от того, что приготовил для нее внешний мир. Наконец, та поддается и выпускает Лэйн из ее заточения.       Босыми ногами она ступает на припорошенный снегом балкон. Впивается пальцами в перила. Ощущает, как закололи объятые жаром щеки снежинки. Но успокоение не приходит. Впрочем, оно ей не нужно.       Она слышит его в шепоте ночи, видит в сиянии луны, вдыхает с запахом лесных просторов.       — «Лэйн»… — будто доносится сквозь метель, но затем ее окутывает тишина.       Костяшки белеют, холод безжалостно вгрызается в кожу. Она тонет в своем безумии ради минутного наваждения. Безмолвие продолжает сводить с ума.       «Скажи еще раз, скажи… Прошу…»       — Лэйн.       Голос обрушивается на нее, подобно лавине. Прорывается сквозь стужу и ее сознание. Она замирает, до смерти боясь столкнуться с правдой, о которой так безнадежно молила.       — Лэйн, пожалуйста.       Она поворачивается. Медленно, почти боязливо. Взгляд упирается в носки высоких кожаных сапог.       — Посмотри на меня.       Она вслушивается в его голос, но не во фразу.       — Лэйн?       Она подчиняется. Взгляд сперва скользит по ногам, затем по распахнутому меховому пальто и обнаженному торсу, спотыкается о пропитанные кровью бинты, задерживается на ключице и замирает на точеных скулах, чтобы окончательно пропасть в синеве родных глаз.       Сердце, которого, как ей иногда казалось, у нее не было, распадается на куски с множеством острых граней.       Он хочет коснуться ее, но, в отличие от снов, Лэйн не дает этому свершиться — тогда плод ее воображения станет лишь миражом. А ей нужна реальность, даже если та до краев наполнена ложью. Его рука обреченно возвращается на место.       — Ты вся продрогла. Так нельзя.       Из всех людей она признается именно ему:       — Меня некому согреть.       Он бросает взгляд куда-то далеко за окно, но Лэйн знает, куда именно он смотрит. Вернее, на кого.       — Это не так. — Он вновь смотрит на нее. Без укора, без осуждения. — Ты знаешь, что это не так.       Ей хочется согласиться, но в конце концов она качает головой:       — Даже ему этого не удалось. — Лэйн обнимает себя руками, отводит от него взгляд. Ее пробирает дрожь и вместе с паром выходит: — И уже никому не удастся.       Он думает о том, что мог бы сказать, но не произносит ни слова.       — Никому, — повторяет она, чтобы он наконец все понял.       Слезы, когда они так нужны, опять не приходят. Они оба замолкают, хотя им столько нужно сказать друг другу. Бессилие опутывает паутиной, но неожиданно на дрожащие плечи тяжело ложится плотный мех. Лэйн сразу окутывает тепло и до боли знакомый запах леса и хвои.       — Все исправимо, — слышит она и, как и во всех сновидениях прежде, разрешает ему оставить согревающий поцелуй на своих губах, но… не ощущает его.       Фантазия предает, но Лэйн не желает столь легко подчиняться ей. Она отчаянно хватается за бинты, хоть пальцы проходят сквозь, прижимается ближе, тянется к тому, с кем хочет быть, но все попытки терпят крах. Теперь она видит лишь тоску в светлом взгляде, который танцует во тьме.       — Дай себе шанс, — говорит он напоследок.       — Ты мой шанс. — Ей хочется кричать, но из горла вырывается лишь хриплый шепот. — Слышишь? Ты.       — Ты не понимаешь, о чем просишь. — Бинты, за которые она так хотела ухватиться, распадаются, обнажая гнилую кожу. — Нельзя цепляться за человека, существование которого давно проклято.       Его голос звучит все тише, сливается с нарастающими порывами снега. Она вновь хватается за развевающийся бинт и тянется к его лицу, не видя той мрачной обуглившейся маски, что скрыла некогда красивые черты. Не видит, какие тени упали на него.       — Будь счастлива, Лэйн. И лучше тебе меня забыть. Поверь, так будет лучше для всех. Прежде всего для тебя самой.       Последние слова она уже не слышит — ей остается лишь мучительно обнимать растаявший в ее объятьях силуэт, ощущать, как его меховое пальто оборачивается пригоршней снежной пыли, и ждать слез, которые никогда не придут.       — Лэйн? Что ты здесь делаешь в такой мороз?       Ей не хочется отвечать. Не хочется вновь ощущать, как чьи-то крылья спрячут ее от холода. Но ей приходится.       — Что это?       Она только сейчас приходит в себя. Вынужденно смотрит на то, что неосознанно сжимала в кулаке.       Белоснежный, пропитанный кровью лоскут.       — Откуда это у тебя?       Она не отвечает. Лишь смотрит на то, что лежит в руке. То, что осталось от него.       Бом! Бом! Бом!       Пробивают надоедливые часы три часа ночи. Но до нее же эхом доносится то, что непостижимым образом вселяет надежду в сердце:       Он есть. Он есть…              Он есть.