Sonne

в эту тьму тот свет пройдет —

и весь мир начнет отсчет

Если бы Марию Архипову спросили, как она видит мир, она бы ответила максимально честно: как набор черных пятен — разных по форме и фактуре, но одинаково удушающих — с редкими вкраплениями света. Вокруг — темнота, словно она уже много лет стоит в колодце, а вечно пасмурный Петербург, в котором не бывает Солнца, лишь добавляет мрака. Самое большое черное пятно на ощупь напоминает грубоватую шерсть форменного кителя, колет пальцы, царапает неприятно, давит где-то в районе воротника рубашки. Оно — громкие голоса вокруг: надень подлиннее, надень покороче, делай то, что не хочешь, сиди дома, куда ты лезешь, рожай детей, вари борщи, часики-то тикают. Что значит — «не хочешь»? Все хотят. Должны хотеть. Блондика — равно тупая, женщина на генерал-майорской должности — значит насосала, легла под кого надо, или отец большая шишка, или любовник заправляет министерством обороны, или… К этому пятну она привыкла, и теперь ощущает его чем-то привычным, вроде галстука или хорошего маникюра, не помнит себя без него, а ведь не всегда была такая — была Машей, шатенкой, курсантом-зубрилой, видящим цель и не видящим препятствий, папиной любимицей, наивной девчонкой с ядерно-розовой помадой с блестками на губах и кучкой идеалов в голове, взрывной и легкой на подъем. Сейчас, конечно, не такая. Выросла, изменилась, выкрасила волосы, выкинула блеск для губ, научилась быть сдержанной, поменяла платья и шорты на пиджаки, узнала самый простой способ сдерживать эмоции (или прослыть ледяной сукой в глазах окружающих, тут как посмотреть): считать до десяти про себя и дышать в такт. Считай и думай, где взять фонарик, чтобы тьмы стало хоть немного меньше. Следующий островок черноты — люди. Что в Москве в министерстве, что в полиции Санкт-Петербурга они абсолютно одинаковы и в ее голове походят на лаковое дерево дубинок: вроде безопасно и направлено на защиту (они же общее дело делают, хранят мир внутри страны, хотят добра), но чуть зазеваешься — и прилетит под ребра, переломает, уничтожит, откинет назад. Совершенно очевидно, что в северной столице ее невзлюбили сразу; бездельники вообще не любят попадать под сокращение, но кричат о том, что работают, больше всех, это она за годы службы запомнила прекрасно. Генерал-майор Архипова на секунду зажмуривается и начинает отсчет. Когда-нибудь, надеется она, это остальному миру придется при виде нее считать до десяти, а пока… Раз. Юля Пчелкина, с которой она знакомится случайно, — не такая, хоть и кажется поначалу очередным пятном, прилагающимся к Грому. Ее волосы тоже покрашены, но алым, ярким, сразу бросающимся в глаза, и захочешь — мимо не пройдешь. Не пятно — свечка, источник света, с красным пламенем. Такая редкость в ее мире, что даже и не верится поначалу. С Юлей можно не считать. Можно просто отпустить все, сидеть за столиком на открытой веранде (уж место на двоих забронировать — не проблема) и обсуждать работу. Да, про другое говорить не получается пока, но даже здесь они находят множество общих тем: черт, да ты права, мы должны работать в два раза больше, чтобы нас считали ровней, потому что нам не повезло родиться с дополнительными сантиметрами в штанах; у нас на журфаке было два пацана, так преподы им все прощали, облизывали их постоянно, а они такие дураки были, ты не представляешь!.. Два. — Ты разрешишь снять про себя ролик? — Пчелкина зябко кутается в огромную кожаную куртку, прячет руки в карманы, передергивает плечами: апрель ветреный, и пятна в голове Марии тоже пахнут сыростью и порывами с Невы. — Ты ж в последнее время снимаешь про героев города, — бежевый плащ хлопает на ветру, и она на секунду останавливается, чтобы плотнее завязать пояс. — Я вообще мимо темы. — Почему? Модернизируешь полицию, помогаешь городу. Разговор про «героев» оседает тяжестью между ребер, напоминает про Игоря. Гром — тоже крупное пятно: небрежные края, нелепая форма, грязный оттенок черного, полное отсутствие манер. Лучший сотрудник — какое убожество. — Я не герой, Юля. Я просто делаю свою работу. — С твоей работой даже это — подвиг. Мария даже находит в себе силы улыбнуться. Три, четыре, пять. Август ван дер Хольт занимает три внутренних счета и три выдоха в такт; он — чернильное, въедающееся до самой кости пятно, словно от протекшей дорогущей авторучки, пахнущее нефтью. Нефть — тоже черная, и получается убойный концентрат. И дорогая к тому же, ну точно Хольт. А еще разлившаяся нефть, подбирающаяся к горлу, — верная смерть, но об этом она старается не думать. Когда она смотрит на сидящего за другим концом стола мужчину, становится совсем по-животному страшно, потому что непонятно, то ли он просто богатый мажор с придурью, то ли ее вот прямо сейчас изнасилуют на столе. В халате на встречу с офицером полиции, так еще и торт из середины ест… Вот же… беспозвоночное животное. — Давай я про него напишу что-нибудь, — предлагает Юля. Она скидывает сапоги и забирается с ногами на велюровый диван, становясь совсем домашней-домашней, будто и не занималась совсем недавно добычей очередной провокационной информации; болтает ложечкой в стакане, улыбается искренне и коварно. — Что он… ну, не знаю, импотент, или был на голой вечеринке, или любит чипсы с крабом… Мне поверят. — Затаскает по юристам и вытрясет несколько миллионов через суд за ущерб репутации, — отмахивается Архипова: законник в ней не спит никогда, даже такими тихими уютными вечерами, освещенными лишь теплой лампой в розовом абажуре над столом и Юлиной улыбкой. — Но я бы почитала подобную статью. Он ее заслужил. Пчелкина толкает ее коленом под столом и быстро печатает на планшете броский заголовок (вполне в стиле желтой прессы: «Чтобы заинтересовать владельца самой крупной оружейной корпорации Европы, нужно лишь… подробности по ссылке!»), заставляя улыбаться: Мария не знает, чего боится Хольт, но русских журналистов и особенно Юлю ему точно следует опасаться. Наконец расслабляются до боли напряженные весь день плечи. Шесть. Для поддержания светлого, почти платинового оттенка волос она раз в три недели проводит несколько часов в лучшем салоне столицы и уверяет, что ей, конечно же, нравится серость на голове. — Это элегантно! Юля смеется, фотографирует ее, — и как только у нее так получается: случайный кадр, на бегу, без специального освещения, а все равно словно на обложку журнала? — ведет стилусом по стеклу («Да, а ты как думала? Я для своих видео сама и оператор, и монтажер, и сценарист, и художник, и мастер фотошопа!»), демонстрирует с улыбкой результат. У непривычно веселой женщины на экране — цвет волос, так похожий на ее родной, и бордовая прядь от левого виска. Сейчас Мария отмахивается, еще не зная, что через несколько месяцев в идеальном каре появится яркий росчерк. Семь. Юля — не пятно, наоборот, она умеет убирать черноту из других. Рассказывает о Дмитрии Дубине, — очередной вечер, но уже не кофейня, а кухня служебной квартиры — хвалит его: да, тоже любитель рисковать и совать пальцы в розетку, как и Игорь, но это влияние Грома. — Защищаешь его? — Да он просто чуть ли не единственный адекватный в участке! Хотелось бы верить, но получается с трудом: люди — пятна, вряд ли ее кто-то в этом переубедит. Впрочем, Пчелкина пытается, и через пару недель Дубин из черного прямоугольника с изломанными сторонами превращается в ее голове во что-то более-менее похожее на человека. Он еще не источник света, и скорее всего никогда для нее им не станет, но темнота из него понемногу уходит — благодаря Юле. Марии Архиповой хочется верить, что из младшего лейтенанта Дмитрия Дубина выйдет что-то путное. Восемь. Юля хватается за ее руку, когда Архипова уверенным жестом задвигает ее себе за спину, прижимается к плечу, дышит сбивчиво, вскрикивает. Марии тоже страшно, ощущение собственной никчемности и бесполезности бьет в солнечное сплетение, заставляя хватать воздух ртом и бесконечно жалеть, что все-таки одобрила сделку с Хольтом, но она обязана быть сильной за всех. И если они погибнут в участке прямо сейчас, по вине кучки психов, то как же это будет… обидно. Когда спустя полчаса Архипова обессилено откидывается на пол, Юля сворачивается рядом, утыкаясь лбом ей в бедро и вцепившись в запястье кашляющегося Дубина. Вдох полной грудью, а в голове — белый шум, сбившийся счет, его ненужность сейчас. Она устало опускает руку и гладит Юлю по щеке, чувствуя на пальцах теплое дыхание. Девять. Пчелкина нежится в постели, огромная футболка сползает с плеча, волосы больше похожи на пламя, светящееся в полумраке комнаты, а улыбка безмятежная, расслабленная, мягкая. Мария сидит неподалеку, видит в ней рассвет и курит одну за одной: тонкие сигареты пахнут ментолом, дым медленно уходит в приоткрытое окно, одеяло сползло в ноги и там перекрутилось; двигаться не хочется совершенно. Спокойствие. Они сложились как причудливый конструктор, совпали, переплелись руками и ногами и ногами — теперь и не разделишь. — А ты можешь выдуть кольцо из дыма? Для нее — что угодно, даже отказаться от постоянного счета. Десять. И над Санкт-Петербургом всходит Солнце.