Воспитательная терапия

На самом деле, Колька не понимал, что конкретно он испытывал по отношению к Артему — злость, разочарование или всепоглощающую усталость, а точнее, какое из этих трех чувств, бушующих в нем сейчас, пересиливало другие. Но одно Колька знал точно: он абсолютно не был удивлен. Из полицейского участка Артема приходилось забирать регулярно — как минимум каждые пару месяцев, иногда — чаще. Был недолгий период где-то в районе Нового года, когда вызволять его оттуда нужно было чуть ли не каждый день на протяжении примерно недели: Артем тогда «украшал» город к праздникам, разрисовывая своими яркими граффити, часто матерными и, главное, очень узнаваемыми, каждую попадавшуюся на его пути стену, вне зависимости от того, была ли она уже тронута другими городскими художниками или нет. А на День дураков он и вовсе попал так, что добиться того, чтобы его отпустили, стало задачкой повышенной сложности — потому что расписать здание его бывшей школы фразочками о том, что у каждого поименно ее учителя была белая спина, идеей было как минимум, ну… так себе. Не говоря уже о том, что не особо оригинальной — от Артема он ожидал большего. К сожалению, она также требовала довольно длительного временного периода на выполнение, за который его, собственно, и поймали. Кольке, которого в участке уже тоже знали по имени, несмотря на то, что его самого туда ни разу не забирали, и позволяли ему приходить за отличившимся «другом», пришлось потратить почти час на то, чтобы уговорить участкового отпустить Артема, заставив, естественно, угрюмого парня пообещать, что впредь тот будет вести себя хорошо и что он обязательно заново выкрасит стены школы. Работать им пришлось, впрочем, обоим — добродушный Колька просто не мог оставить парня без помощи. И какая разница, если в итоге он в одиночку сделал практически все — главное, что Артем, наконец, действительно поутих. По крайней мере на какое-то время. Однако когда это самое затишье тоже подошло к концу, Артем пошел дальше: вместо никому не нужных гаражей или дышащей на ладан школы граффити он решил покрыть здание местного полицейского участка. Кольке было все равно, почему он это сделал — из вредности ли, из мести или, что очень вероятно, из микса этих двух понятий, — главное, что это было очень, ну просто очень глупо. И когда ему позвонили и сообщили, что Артем опять заперт в обезьяннике, только теперь выпускать его оттуда за «честное слово» и бутылку хорошего коньяка не собираются, Колька от мгновенно накативших нервов чуть не поседел. Но не удивился совсем. — Извини, Коль, — с сожалением в голосе сказала встретившая его помощник участкового Мария Васильевна и покачала головой. — Это уже на вандализм тянет. Ну, и раньше тянуло, но сейчас Максим Иваныч очень уж обиделся. Говорит, статью ему оформлять хочет. Ты вообще видел, что он успел натворить? К сожалению, Колька видел. Не заметить было невозможно: взгляд автоматически фокусировался на огромном, во всю стену, удивительно анатомически точно нарисованном половом члене. Проходящие мимо мамочки закрывали своим детям глаза ладонью, старушки отворачивались и недовольно шушукались, школьники тихонько хихикали, но Кольке было не до смеха. На входе в участок он вообще покраснел, как рак, и румянец так до сих пор и не спал с его щек. — Ну пожалуйста! — отчаянно заныл Колька, всучив в руки Марии Васильевны коробку шоколадных конфет и конвертик со всеми накопленными им за последние несколько месяцев деньгами. — Может, вы можете с ним как-то договориться? Пусть хоть общественные работы назначат, я не знаю, или штраф! Пожалуйста, — повторил он и умоляюще на нее посмотрел. — Вы же знаете, что он на самом деле хороший, его просто… заносит. — Да знаю, знаю, — вздохнула Мария Васильевна, пряча конфеты в ящик стола. — Только вот Максим Иваныч на него уже и так зуб точит, сам понимаешь. Хотя, общественные работы, хм… Я попробую, в общем, но ничего не обещаю, — и она вышла, оставляя глухую надежду и унося с собой заветный конвертик. Обещать ей и не понадобилось. Колька понятия не имел, каким именно образом она «пробовала», но в итоге, минут этак через двадцать, во время которых Колька места себе найти не мог, Артем все-таки стоял перед ним — с застывшим выражением насупленного презрения на лице и твердой рукой приведшего его Максима Ивановича на плече. Участковый протянул ему заполненное угловатым почерком назначение на двести часов общественных работ в виде уборки мусора и, разумеется, перекрашивания стен полицейского участка, но — Колька едва сдержал выдох облегчения — без занесения в личное дело, и проворчал: — А еще настоятельно рекомендую применить в отношении этого вредителя воспитательную терапию ремнем. Потому что если этим не займешься ты — ну, или его родители, хотя на них особой надежды нет, — то клянусь, в следующий раз это сделаю я. И это помимо статьи. Он пихнул Артема в плечо, отталкивая его от себя; тот злобно на него зыркнул, и Колька испугался, что он либо сейчас скажет что-нибудь крайне язвительное, либо вовсе плюнет ему в лицо, окончательно зарывая себя в могилу, и уже хотел было закрыть ему рот рукой, но Артему хватило ума промолчать и отвернуться, пряча полный ненависти взгляд за светлой челкой. Колька горячо поблагодарил Максима Ивановича, в свою очередь положил руки на плечи Артема и, дабы не рисковать очередной стычкой, поспешил увести его прочь. Дорога до дома Артема — а направление они выбрали без лишних обсуждений: его родители, как обычно, то ли находились в отъезде, то ли просто забыли адрес собственного жилья, тогда как квартира самого Кольки кишела жизнью; к тому же, он хотел убедиться, что парень по дороге никуда не свернет, чтобы нажить себе еще больше неприятностей — прошла в молчании: вымотанного со стороны Кольки, одолеваемого тремя вышеупомянутыми перекрикивающими друг друга эмоциями, и угрюмого от Артема, впрочем, очевидно совсем не сожалеющего. Колька вообще не помнил, был ли хоть раз, хоть один раз, когда Артему было стыдно за свой проступок; за полтора года их знакомства — точно нет. Что было большим упущением: Колька полагал, что раз ни нагоняи, ни угрозы уголовки не останавливали его от новых заранее проигранных столкновений с участковыми, стыд мог бы. Но какой там — то была бестолковая затея. Колька, в отличие от той же чересчур уж мнительной Марии Васильевны или его же родителей, не считал, что Артем страдал психопатией, но то, что он был бесконечно избалован — точно. Избалован собственной смекалкой (Артем никогда не делал что-то просто так, а вечно будто бы бросал кому-то вызов), избалован все позволяющими ему родителями, избалован самим же Колькой, которому он чуть ли не сел на шею, стоило начать не то что встречаться — просто общаться. Будто сразу увидел, что тот был слишком мягкосердечным и легко идущим на поводу. Колька же, выросший в строгих условиях и знакомый с «воспитательной терапией» ремнем не понаслышке, избалован был едва ли и стыд уж точно испытывал. В том числе и за Артема. Не то чтобы ему хотелось такой судьбы и для Артема — нет, он желал ему только самого лучшего и был рад, что тот избежал такой участи. Но все-таки слова Максима Ивановича застряли в голове, и тупая уверенность в том, что такими темпами по прошествии этих несчастных двухсот часов общественных работ Артем сразу же снова окажется в участке, крепла с каждым сделанным шагом и грузом оседала на его плечах. И самое ужасное, сомневаться в том, что угроза Максима Ивановича в следующий раз воплотится в жизнь, не приходилось. Тяжелую подъездную дверь Колька открыл своей копией ключа; квартира же, как это часто случалось и сколько бы он его этим ни попрекал, оказалась открыта. Ругать Артема за это снова, тем не менее, сейчас казалось нецелесообразным — были куда более насущные поводы. Так что Колька просто отворил дверь и пропустил его внутрь. Артем прошел, скинул с себя потрепанные жизнью кеды, не развязывая шнурки и поддевая пятку носком другой ноги, оставил их прямо посреди коридора и так же молча протопал по направлению к комнатам. Ну, спасибо, хоть не в обуви, а то с него станется… Колька вздохнул, подобрал кеды и поставил их на подставку у стены; сам аккуратно разулся, специально как можно больше растягивая время перед тем, как поговорить с ним все-таки придется, снял с себя ветровку, повесил ее на нагроможденный всевозможной верхней одеждой крючок. Махинации эти, как он ни старался, к сожалению, заняли не более половины минуты, и Колька, посверлив взглядом запертую теперь входную дверь еще секунд с десять и машинально дотрагиваясь до пряжки своего скрытого под полами футболки ремня, повторно вздохнул и проследовал вглубь квартиры. Артем обнаружился в гостиной. Полулежал на диване рядом с небрежно скинутой курткой, все с такой же надутой миной, будто это Колька его чем-то несказанно обидел, и бесцельно втыкал в какую-то ритм-игру на приставке. Совершенно не обратил на него внимание, хотя не мог не заметить, как он вошел — проход был всего в полуметре от телевизора. Колька немного поколебался, но все-таки постарался взять себя в руки. — Тём, — окликнул он, ощущая себя персонажем гуляющей по Пинтересту картинки с лежащим на кровати ремнем и надписью «Нам нужно поговорить». — Тём, я бы хотел обсудить… сам знаешь что, — Артем определенно знал и определенно его слышал, но и ухом не повел, продолжив играть. — Да господи, слушаешь ты меня или нет? Вконец потеряв остатки терпения, Колька прошел вперед и встал между диваном и телевизором, скрестив руки на груди. Артем наконец перевел на него взгляд и посмотрел уже раздраженно, но Кольке было все равно. — Артем, — произнес уже строже, — в конце концов, на меня-то ты за что дуешься? Тебя, думаешь, просто так из участка отпустили, за «пожалуйста» и «спасибо», с одним только направлением на покраску стен и уборку парков? Ты хоть знаешь, что на тебя уголовку повесить хотели? — Это за вандализм, что ли? — фыркнул Артем и закатил глаза, своей беспечностью разозлив Кольку только больше. Однако то, что он в принципе заговорил, уже было прогрессом. — Ну так и пусть бы вешали, мне-то что? — Ты вообще не вдупляешь, что ли? — процедил Колька. Схватил за руку и потянул на себя упирающегося Артема, и, пусть он и не был на самом деле сильнее, поднять его на ноги у него получилось. Колька вытащил из кармана джинсов сложенное вчетверо помявшееся от недолжного обращения направление, расправил его и почти ткнул Артема носом. — Да скажи спасибо, что отделался этим! Хоть не мне, а Максиму Ивановичу, раз мои слова для тебя пустой звук. Да любой бы на его месте уже давно тебя арестовал! — Вот уж этого ублюдка я благодарить точно не собираюсь, — Артем вырвал руку из его цепких пальцев и растер запястье. Окинул еще более обиженным взглядом. — Начнем с того, что если бы не он, я бы к полицейскому участку с баллончиком не приблизился даже. Что я, тупой, что ли? Но тут дело принципа было, как ты не понимаешь! — Тупые у тебя принципы, — холодно ответил Колька. — Но ты-то именно что нет! Вот и подумал бы в кои-то веки головой, а не принципами и гордостью! Артем не нашелся, что ответить, — пожалуй, впервые с тех пор, как они познакомились, Кольке удалось победить его в споре. Артем отвел взгляд, поджав губы и скрестив руки на груди будто бы в защитной позе; кончики ушей у него очевидно покраснели, и Колька даже мельком подивился — неужели действительно совесть проснулась? Но чем довольствоваться слабыми надеждами, пока дело шло, хотя бы более-менее, он решил продолжить действовать. — В общем, я не хотел до этого доводить, но иногда реально думаю, что другого выбора нет, так что… — Колька не закончил фразу, просто не зная, что сказать дальше; одернул плечами и принялся вместо этого расстегивать ремень. Артем ошалело на него уставился. — Нет, погоди, ты серьезно? — спросил он, неуверенно усмехнувшись и невольно отступая назад. Красными теперь были и его щеки. — Прислушался, что ли, к словам старикана? Не шутишь? — Серьезно, — хмуро кивнул Колька, сложил ремень пополам и покрепче сжал петлю во вспотевшей ладони. Артем замотал головой: — Да ну брось ты свои приколы… — Говорю же, не шучу. Он подался вперед, и Артем отступил еще на шаг; налетел на стоящий позади диван, споткнулся и упал на него, распластавшись. Колька терять времени не стал: подскочил к нему, схватил за плечи и резко перевернул, укладывая на живот и садясь верхом на брыкающегося Артема. Заломил его руки, прижимая их к пояснице, и несколько секунд просто сидел, пытаясь отдышаться, а потом сдернул его вечные спортивки до колен. Артем как будто бы успокоился и тихо лежал, уткнувшись носом в жесткую обивку диванной подушки. — Не шучу, — зачем-то повторил Колька на выдохе. Осторожно поднялся, все еще придерживая его руки, но Артем больше не вырывался, словно смирившись со своей участью. Колька помедлил, как мог в таком положении размахнулся и неумело опустил ремень на его задницу. Петля легла криво, а хлопок вышел тихим; Артем все равно вздрогнул, будто по инерции, но ничего не сказал, и Колька продолжил пороть. Он очень быстро убедился, что размахивать ремнем таким образом было неудобно, но решительно отмахнулся от идеи отпустить его руки или поменять позу, и не только потому, что боялся, что Артем опять попытается удрать; самого Кольку во время порки никогда не держали, после — не утешали, оставляя прорыдаться в подушку наедине с собой, да если объясняли причину очередного наказания в принципе — считай, уже повезло. С Артемом так не хотелось; не хотелось и причинять сильной боли, а Колька знал, что порка этим конкретным ремнем, которым ему самому не раз доставалось, может быть очень болезненной. Так что невозможность нормально замахнуться его вполне устраивала. Удару к пятому он кое-как приноровился, примерился, и ремень ложился ровнее, а хлопки выходили хлеще, но Артем продолжал молчать — только чуть-чуть ерзал и иногда шипел, когда выходило ударить особенно сильно. И эта внезапная молчаливая покорность, так ему не свойственная, беспокоила Кольку сильнее всего. Накаляла нервы до предела, осколком врезалась в совесть и давила на жалость, как на гноящуюся рану. И у нее, черт возьми, получалось; Колька не мог не проводить параллели, не мог не видеть в себе собственного отца, а в безмолвно лежащем под ремнем Артеме — себя самого. Пусть он и пытался убедить себя, что ситуации были совсем разные и что он сам был совсем другим. Не выходило. Ассоциации накладывались, как невидимая, но очень болезненно режущая, если налететь, натянутая леска. Лучше бы Артем извивался и орал. Из-за ассоциаций Колька и остановился, нанеся дай бог пару десятков смазанных ударов — выглядывающая из-под вздернувшегося свободного белья кожа едва начала наливаться краской. Но продолжать он не мог. Колька просто замер с занесенным в воздух ремнем, посмотрел на него, до боли сжав губы, и с отвращением отбросил в сторону. Потом отпустил Артемины запястья, вновь перевернул, не дав ему даже опомниться, и притянул к себе. Крепко обнял и уткнулся в плечо так, будто это ему нужны были успокоения. Сердце в груди стучало быстро-быстро. — Не делай так больше, — прошептал Колька; отстранился, заглядывая ему в лицо — на чужих щеках высыхали дорожки от безмолвно пролитых слез, — взял за плечи и легко потряс. — Слышишь? Не делай! — Да не буду я, угомонись, — пробухтел Артем, морщась и яростно утирая щеки. Посмотрел на вцепившиеся в его плечи Колькины пальцы, будто размышляя, убрать их или нет, но все-таки оставил их там и лишь сам прижался, устраивая горячие ладони на его торсе. — Не буду. И Колька, хоть он и слышал это уже в миллионный раз, кивнул. Ему очень хотелось верить, что в миллион первый обещание наконец будет сдержано и воспитательную терапию, давшуюся ему так тяжело, проводить больше не придется.