Закрой за мной дверь

— Прошу, пустите. Пожалуйста.  Сергей ещё пятнадцать минут назад кричал в гневе, но больше нет сил. Тюремщик удивительно спокоен, он будто и не слышал ни криков, ни просьб Трубецкого.  — Не положено, князь. Не могу я вас пропустить к осуждённому, наказ такой — не пускать никого.  — Это мой друг, его завтра казнят!.. Да как же вы не понимаете...  — Понимаю, да только — на службе я, князь. Вы и так нарушили все, что можно было, а я не могу, нет, князь, никак не могу.  — Да где ты, а где я!.. — в сердцах вскричал Сергей.  — Прошу, князь, высочайше прощения, однако, теперь-то, кажется, и вы не выше меня.  Язвительное замечание мало задело князя. Что его униженная гордость, если в нескольких метрах от него, за насквозь отсыревшей каменной стеной, за проржавевшим засовом тот, чьё имя стало Трубецкому дороже всех его чинов, всех богатств, дороже самой жизни...  Сергей поднял голову и тихо сказал: — Свидание с этим человеком для меня — последнее, что может облегчить мою душу. Я возьму ответственность за вашу самовольность на себя, только позвольте войти. Прошу вас, — и упал перед ним на колени.  Тюремщик долго молчал. Потом, не говоря ни слова, подошел к толстой двери и отпер засов.  — Идите, — сказал, опустив взгляд.   Трубецкой, медленно передвигая ставшие чугунными ноги, вошел. Дверь захлопнулась.  В камере был лишь один источник света — крохотное оконце под самым потолком, откуда падал луч солнца.   — Вы все-таки пришли... — зазвучал голос, похожий на свист ветра.  — Кондратий!.. — князь бросился во тьму.  — Я здесь, — голос оказался совсем близко, и князь вдруг почувствовал на своей ладони холод чужой руки.  — Кондратий... — Трубецкой судорожно вздохнул, обхватывая ледяную ладонь своей. Кондратий потянул его куда-то за собой, князь не сопротивлялся. Наконец он понял, что тот привел его к окну. Сероватый свет озарил бледное лицо Рылеева, и Трубецкой вздрогнул — что они с ним сделали?   — Зачем вы пришли, князь? Вы усугубите своё наказание.  — Кондратий, как вы не понимаете, что мне это безразлично?  — Я не хочу, чтобы кто-либо страдал из-за меня.  — Вы не просил меня приходить. Я сделал это по собственной воле.  Кондратий усмехнулся.  — Вы нисколько не изменились, князь. Вы все такой же.  — Кондратий, они морили вас голодом? Пытали?  — Не в Средневековье мы, чтоб пытали меня. Да и еду мне приносили исправно. Просто есть не хотелось, знаете ли. Посмотрю на еду и подумаю — а зачем есть, если все равно болтаться в петле буду.  Внутри Сергея все кричало о том, что это неправильно, что нельзя так говорить, но он будто во мгновение онемел. Происходящее казалось диким сном.  — Почему вы молчите, князь? Вам нечего сказать мне?  — Простите меня, простите, что я бросил вас... Я нарушил своё обещание.  — Пустое. У нас бы и так ничего не получилось, к чему ваше покаяние?   — Есть кое-что ещё... Тогда, на площади... Я накричал на вас и прогнал... Мне стыдно за это.  — Я не держу обиды на вас. Никогда не верил в Бога, но сейчас мне кажется, что следует простить всех перед тем, как...  Голос его оборвался, и он отпустил руку Сергея, которую все ещё держал в своей.  — Почему это взаправду... — тихо промолвил князь, непонятно к кому обращаясь — к Кондратию или к самому себе?  — У вас, кажется, ссылка? Будет грустно расставаться с женой, не так ли? — совладав с собой, спустя пару минут, продолжил Рылеев.  — Почему вы делаете вид, что не понимаете, зачем я пришёл? — напрямую задал вопрос Сергей.  Ответом было молчание. Луч солнца в темноте освещал краешек щёки и глаз Кондратия. А князь снова не мог вымолвить ни слова.  — Мне уйти? — проговорил Сергей вопросительно. Тишина.  — Ты спрашиваешь, зачем я игнорирую очевидное в твоих словах и поступках? — внезапно заговорил Кондратий, когда князь был уже у двери.  — Затем, — продолжил, отвечая на свой же вопрос, — что не хочу, чтоб сердце болело ещё сильнее.  — Что? — Ты удивлен, Серёжа? Моим прощением? Моим обращением к тебе? Моей откровенностью?  — Мне тоже больно, — тихо промолвил Сергей.  — Знаю.  Кондратий пропал из пятна света, и князь ощутил холод на своей щеке. И протянул руку вперед, пытаясь тоже коснуться чужого лица. Щека Кондратия такая тёплая в отличие от руки. Сергей не видел его лица, но знал — тот улыбается.  — Когда? — одно слово, но князь знал, что хочет спросить Кондратий.   — В тот же момент, как увидел тебя впервые.  — А знаешь, я тоже... Было в тебе что-то особенное. Так и не скажешь, что, но определенно непохожее на других...  — Ты сможешь всё-таки меня простить?  — Я простил тебя уже давно. Правда.  Они стояли в этой темноте, затвердевшие, будто замерзшие в лёд.  — Если бы я знал, я бы не прогнал тебя в тот день. Я бы обнял и не отпускал больше никогда. Так и стоял бы там памятником, будь рядом хоть тысяча Николаев.  — Я знал, что не ошибаюсь в тебе. Всегда знал.  Сергей понимал, время неумолимо убегает. Он столько не успел сказать...  — Не приходи завтра на казнь... Пожалуйста, — Кондратий проговорил это почти умоляюще.   В этот миг осознание накрыло Сергея с головой. По щеке побежала теплая соленая капля. Дыхание сбилось, он не верил, что это конец.   — Серёжа, я хотел сказать тебе ещё очень многое. Но времени слишком мало, чтобы его тратить впустую. Я люблю тебя.  Сергей почувствовал на своих губах теплое дыхание, а в следующий миг их коснулся нежный, еле заметный поцелуй.  — Я тоже люблю тебя, Кондратий. Ты же знаешь? — уже несколько дорожек слез пробежали по щекам князя. — Всегда знал, — ответил любимый голос из темноты.  Их вырывает из этого мира на двоих скрежет двери.  — Время вышло, князь.  Трубецкой медлит.  — Иди и не оборачивайся. Закрой за мной двери, Сергей, — безнадёжный, тихий голос, который князь слышит в последний раз. Но даже борясь с судорогами слёз, он находит в себе силы ответить. И по-другому не может.  — Я буду помнить тебя всегда.  Дверь захлопывается за спиной князя. И в тот же миг его сердце навсегда разбивается.