Берегись, Лэйн

— Берегись. Кровь полилась изо рта Бориса густыми пульсирующими потоками. Она залила рубашку цвета бургунди, облепливая ею тело мужчины, пока он продолжал смотреть на меня холодными, но живыми глазами. Я хотела что-то спросить у него, вцепилась в край стола, за которым мы сидели, но мой голос тонул в том метре, что разделял нас. Пол под моими ногами оказался льдом – я поняла это, когда он треснул и я провалилась под него. Меня окатило кусачим, злым холодом, точно как наяву. Вместо мелководья я упала в тёмный кровавый океан, чьи вязкие густые воды заполнили мои лёгкие, утягивая на дно. Проснувшись, я подскочила на кровати, блуждая по ней руками, словно желая убедиться, что это больше не сон. Холодный пот покрыл всё моё тело, захотелось помыться и сменить ночнушку, но выходить из комнаты я не стала бы даже под угрозами. Я осмотрелась по сторонам, отчаянно пытаясь отдышаться и прийти в себя. Нервно зарывшись ладонями в волосы, я провела ими по шее и, наткнувшись лишь на голую кожу, вдруг встала, почти вывалилась с постели. Ноги сами привели меня к шкафчику с одеждой. Я резво дёрнула жалобно скрипнувшую дверцу и стала лихорадочно, в каком-то одержимом припадке рыться в вещах. Наконец найдя то, что искала, я заворожённо перебрала между пальцами нежно-зелёные бусины топаза. Сама не ведая зачем, я надела подаренное Борисом ожерелье на шею и облегчённо выдохнула. Затем вернулась в постель, не понимая ни значение своего сна, ни странный порыв, последовавший за ним. Отчего-то стало очень спокойно. Остаток ночи я проспала без снов. Утро принесло с собой тупую давящую боль в висках и сухость во рту. Посмотревшись в зеркало, я с удивлением обнаружила украшение на своей шее – не сразу вспомнила, как надела его. Стало тоскливо. Я подумала, что если бы спала в эту ночь, как в предыдущую, с генералом, то сон с Борисом быстро забылся бы. Дмитрий успокоил бы меня. Один его взгляд успокоил бы. Он бы сумел подобрать такие слова, что кошмар стал бы чем-то глупым, не стоящим того, чтобы думать о нём. А я думала. Приходилось думать. Там, посреди бесконечного кровавого мелководья, Борис был таким живым, таким настоящим. Живее, чем в моих воспоминаниях. В них я касалась сухих, наполовину сгнивших губ бессмысленно и отчаянно. Горечь и могильная сырость так и остались на моих губах, как напоминание. Не о Борисе, о смерти. О Романове мне напоминало лишь ожерелье. Такое же нежное, каким был его создатель, и такое же бездушное, как, наверное, и я для него. Печаль и горе таились в моих мыслях скрытно, приглушённо. Они грызли меня изнутри, но снаружи их было не увидеть. Как это выглядело для отряда? Что они думали обо мне, глядя, как я целую живого мертвеца, а после вонзаю кинжал в его сердце? Что думал Дмитрий?.. Осуждал, разумеется. Презирал. Возможно, ненавидел. Но почему-то молчал – то ли воспитание не позволяло заговорить об этом, то ли ему противно было даже просто думать о случившемся. И всё же, мне хотелось, чтобы он сказал мне что-то. Пускай осудит. Пусть скажет, что я двинулась умом, сошла с ума, поступила низко, мерзко – что угодно. Но самой вариться в котле ни к чему не приводящих мыслей было куда хуже, чем выслушивать упрёки и желчные комментарии. Если бы Дмитрий сказал мне хоть что-то, пусть даже что я неприятна ему, что он больше не хочет меня касаться и видеть, мне стало бы легче. Я бы услышала, что поцелуй с Борисом был глупостью и ошибкой. Потому что сама я этого не чувствовала. Весь день я провела за расшифровкой книги, сидя в библиотеке, спрятавшись там ото всех. В обед ко мне заходила Анна, чтобы поставить на стол передо мной поднос с едой. Она спрашивала у меня что-то, и я отвечала скомканно и отстранённо. В её глазах я прочла беспокойство и непонимание. Перед тем как уйти, Анна коснулась ладонью моего плеча, пытаясь преободрить или как-то утешить. Я улыбнулась ей слишком сухо и натянуто, но не смогла ничего с этим сделать. Когда она ушла, тепло на плече от её касания ещё долго было со мной. Я просидела за работой допоздна, она неплохо отвлекала меня и, в отличие от навязчивых мыслей, хотя бы давала свободно дышать. Стемнело быстро, и мне пришлось зажечь свечу в грязном и почему-то липком подсвечнике. Возможно, это её свет, просачивавшийся в коридор через щель приоткрытой двери, привлёк внимание Донован. Так или иначе, она зашла в библиотеку уже тогда, когда сколотая луна виднелась высоко в небе, и с немым удивлением оглядела стол, за которым я работала. — Боже, — прыснула она. — ты ещё здесь? Отвыкай работать допоздна, с недосыпом мало что можно расшифровать. Голос Донован не сквозил смехом или, чего хуже, своеобразной заботой, хотя о последнем я мало что знала и всё равно не смогла бы распознать. Профессор говорила скорее сухо и остро, её слова кололи и морозили, даже когда их смысл не подразумевал чего-то угрожающего. Тем не менее, она была спокойна и держалась прямо, но расслабленно. Похоже, её рабочий день только закончился и она собиралась заслуженно отдохнуть, но на пути ей попалась я. Донован присмотрелась к записям под моими руками и, чуть наклонившись, прищурилась, пытаясь их прочесть. Я убрала руки и неожиданно для самой себя смущённо отвернулась. — Неплохо, — сказала профессор почти довольно, прочитав целую страницу, расшифрованную и переведённую мной за последние пару дней. — Хвалю. А теперь иди к себе. Наверное, мои глаза были как два блюдца. Прежде, когда я засиживалась допоздна, в "Сибири" генерал Ллойд лишь бурчал что-то, но не препятствовал. Затем, в отряде Дмитрия, он даже одобрял мою трудолюбивость. От кого я не ожидала игр в дочки-матери с укладыванием спать, так это от Донован. — Я хотела ещё немного... Профессор прервала меня на полуслове. — Сказала же, хватит с тебя, — повторила она вполне спокойно и полезла в карман за сигаретой. — Сходи в душ, переведи дыхание, трахни Дмитрия, в конце концов. Я буквально подпрыгнула от того, как обыденно и легко она сказала это. Не знаю, насколько наша с Дмитрием связь была видна другим, но Донован видела её так же ясно, как огонёк зажигалки у себя под носом. Закурив, она продолжила мягко, будто не указывала, а давала дружеский совет, но, я знала, дружелюбия в её словах не было. Только холодный расчёт. Какой был в голосе Дмитрия, когда я была для него лишь ценным материалом. — Отвлекись. Сидя над книгой вечность ты не ускоришь её расшифровку, а замылишь свой безжизненный взгляд. Донован пристально посмотрела мне в глаза, будто пытаясь разглядеть что-то, копошась в зрачке и радужке, но я лишь нахмурилась от того, как прозвучало слово «безжизненный». Ласково и снисходительно. Будто я была блохастой дворовой кошкой, которую профессор из жалости гладила. Двумя пальцами, между которыми была зажата тлеющая сигарета, Донован указала на приоткрытую дверь. — Свободна. Видимо, она оставила попытки увидеть во мне что-то помимо глухой пустоты. Стул неприятно скрежатнул по полу, когда я отодвинула его, чтобы встать. В нос забился густой дым жжёной мелиссы, я прошла мимо Донован, направляясь к выходу. Почти уже вышла в коридор, но в последний момент резко остановилась. Мысль, от которой не отбиться, завладела моим разумом, и я повернулась, спрашивая так тихо и быстро, как только могла: — Где Дмитрий? Донован беззлобно, но как-то неприятно усмехнулась. — Решила последовать совету? Умница, — она сделала долгую затяжку и, глядя на моё хмурое лицо, ответила: — Он у себя. Уже спит, наверное, — окурок в её руке оказался направлен в мою сторону, будто грозящий палец, и она добавила твёрдо: — Но ты проверь. Я колебалась недолго и под многозначительным взглядом покинула библиотеку. Увидеть Дмитрия я в самом деле хотела. И странное ехидство Донован не стало причиной не сделать этого. Когда я уже занесла руку над дверью генерала, то на мгновение замерла. Начать разговор с ним после сна, напомнившего мне о Борисе, было по-своему страшно. Я не понимала, чего боюсь больше – его осуждения или безразличия. Это не должно было быть так трудно – мы ведь уже говорили после произошедшего в Роткове, но главную тему, казалось, оба старательно избегали. Впрочем, я не собиралась начинать разговор об этом. Мне хотелось просто увидеть его. Этого было бы достаточно. Я со вздохом постучала, не надеясь услышать что-то в ответ, но, вопреки ожиданиям, за дверью послышались шаги. Увидев меня на пороге, Дмитрий не скрыл удивления, но мне показалось, что где-то на дне его глаз я заметила ещё и тихую радость. — Я думал, смена обстановки изменит твои привычки. Но по ночам ты всё так же не спишь. Он улыбнулся, а его слова прозвучали как-то неуловимо тепло. Голос генерала был слегка уставшим, но по рабочей одежде было видно, что он ещё не ложился. Я переступила с ноги на ногу, нерешительно глядя в ледяные, но больше не холодные глаза. — Пустишь? Дмитрий молча отошёл всторону, пропуская меня в комнату. Он запер дверь, пока я осматривалась: в спальне генерала была простая полутороспальная кровать у стены, неуместно большой резной пыльный шкаф и рабочий стол у окна, на стуле возле которого висела снятая кобура. — Почему пришла? — спросил Дмитрий, и мне пришлось повернуться к нему лицом. Этот вопрос мог бы прозвучать грубо или резко, но только не из его уст и не при таких обстоятельствах. Я пожала плечами: — Потому что захотела. Генерал чуть прищурился, всматриваясь в меня, пытался понять что-то. Должно быть, не смог, потому что, наклонившись ко мне, сказал чуть тише, чем прежде: — Прийти и помолчать «захотела»? Должна же быть какая-то причина, разве нет? Я ненамеренно шумно выдохнула, прикрывая на миг глаза, нервно сглотнула и коротко ответила: — Пришла, потому что хотела тебя увидеть. Дмитрий подошёл ближе. Его взгляд скользнул по моему телу задумчиво, мягко, и зацепился за ожерелье на моей шее. Я опустила глаза в пол, не желая знать, что испытывал генерал, глядя на подарок поцелованного мною мертвеца. Но его голос заставил меня снова посмотреть на него. — Всё ещё носишь. Это был не вопрос, не досадное замечание и не упрёк. Я услышала смирение и... сожаление. Дмитрию было жаль меня. Я вздрогнула, как от удара поддых. Идя к нему, я была готова к чему угодно, но никак не к пониманию и принятию. Сердце отозвалось глухой болью, и мне захотелось вырвать его, чтобы не чувствовать это. Чтобы не ощущать себя предательницей. — Почему ты поцеловала его тогда, Лэйн? Этого вопроса я боялась больше всего, но, когда он наконец прозвучал, мне не захотелось умереть на месте. Генерал спрашивал меня не с обидой, а с острым, почти болезненным желанием понять. Понять... Если бы я сама смогла это сделать. — Это казалось... таким правильным, — я облизнула почему-то подрагивающие губы и покачала головой, не находя в себе силы смотреть Дмитрию в глаза. — И таким нужным. Борис был... добр ко мне. С самого начала. Он стал мрачен, но не отвёл взгляд, а смело продолжил смотреть на меня, позволяя увидеть захватившее генерала чувство вины. Мне стало не по себе – казалось, я не должна была этого видеть, не должна была засвидетельствовать эту слабость. Но, не скрывая её, Дмитрий почти приказывал: посмотри, мне жаль, что я вёл себя с тобой жестоко поначалу. Он хотел, чтобы я поняла это. И я, не выдержав, отвернулась, вперив взгляд в чернеющую на стене трещину. — А на мой поцелуй почему ответила? В этом вопросе было столько горечи и отчаяния, что я растерялась. Вернув удивлённые глаза на генерала, тяжело сглотнула и, ловя себя на ускоренном сердцебиении, смогла произнести ответ: — Потому что захотела, — мой взгляд против воли, не спрашивая разрешения упал на мужские губы, а тело ужасно не вовремя напомнило о том, что я чувствовала, когда Дмитрий целовал меня. Губы закололо как от холода. — Давно хотела. Он приблизился ко мне, и на этот раз между нами не осталось расстояния. — И теперь? — почти шёпотом хрипло уточнил генерал. Я положила руку ему на грудь не навязываясь, а ища опоры, и, прерывисто дыша, сказала: — Теперь – сильнее. Дмитрий первым поцеловал меня. Наверное, привык брать на себя инициативу. Пусть так – я была слишком труслива. Но на поцелуй ответила охотно. Голод и неуёмная жажда были между нашими губами, но теперь мы не тонули подо льдом и не было нужды торопиться. Горячий язык властно толкнулся в мой рот, заявляя свои права на него. Жар коснулся бёдер, которые генерал с жадностью и нежностью сжал. Мои пальцы нырнули под чёрную футболку, желая освободить Дмитрия от неё, чтобы огладить каждый мускул, каждую венку, каждый шрам на его теле. И он позволил. Я изучала его тело, силясь запомнить его, запечатлеть в памяти всё, каждый фрагмент, каждый атом. Генерал уложил меня на кровать, расправившись с моей одеждой, и, пройдясь по моему нагому телу полным обожания взглядом, прильнул к шее, целуя и покусывая её. Ожерелье ласкам не мешало, но мне, вспомнив о нём, вдруг стало стыдно и перед покойником, подарившим его, и перед мужчиной, под которым я так бессовестно лежала. Закусив губу, я попыталась снять украшение, но руки Дмитрия мягко остановили меня. — Не нужно. Не снимай, если не хочешь. Я положила руки на широкие плечи, ничего не ответила и ожерелье не сняла. Не потому что так уж не хотела – просто и это неловко было. Кровать в ту ночь почти не скрипела, а я постанывала совсем тихо, уткнувшись в шею генерала. Странно было после пустоты чувствовать всколыхнувшуюся где-то внутри страсть, и странно было ощущать, как к ней примешивается нежность и блаженство. Когда Дмитрий, обессиленный, упал рядом со мной, и я прижалась к нему, чувствуя его сердцебиение и тепло, я подумала, что есть в этом нечто... Прекрасное. — Бегать от меня теперь не станешь? — спросил генерал, путаясь пальцами в моих волосах. Я фыркнула и украдкой улыбнулась. — Не стану. Укрыв нас обоих тяжёлым мягким одеялом, Дмитрий поцеловал меня в макушку. Я уснула с теплом на душе, уверенная, что, даже если проснусь от кошмара, генерал меня успокоит. А сон был всё тем же. Посреди озера, полного крови, Борис смотрел на меня пустыми, до ужаса живыми глазами и предостерегал, повторяя: — Берегись, Лэйн.