Художник, Дьявол и революция

Мостовая в дырах, чернеющих, неровных, вывороченные булыжники, окоченевшие пальцы, грязь и песок под ногтями. Баррикады растут, распространяются. Как будто улицы передают друг друг знамя. Баррикады стягиваются к центру. Булыжники, мешки, доски, мебель, уличные скамьи, повозки — всё идёт в дело. На баррикадах поют песни о свободе. Голоса сильные, хрипящие, злые, напуганные, воодушевлённые, молодые. Воспламеняться способна только молодость. Зрелости доступно лишь медленное тление. Город шумел днём и ночью, и воздух был напитан ощущением тревоги, надежды и праздника. Жандармы плотной стеной отступали, мрачно ожидая приказа. Ещё не летели булыжники и не гремели выстрелы, но все понимали, что скоро. Вот-вот. Красивое, как имя женщины, слово — революция. Ей посвящали песни, её писали на холстах, ею клялись, её превозносили. Её любили и ненавидели. Эжен смотрел на неё с высоты, из-под самой крыши. Из круглого окна его маленького холодного чердака, пропахшего масляными красками. Эжен писал её портрет, пытаясь передать мятежность черт, буйство взгляда и своевольность красного рта. Манон сидела на высоком табурете, спустив на плечи сорочку и обнажив юную грудь. Вздёрнув упрямо подбородок, она глядела вдаль. Эжен пытался поймать и перенести на холст неуловимую усмешку с её губ, но не хватало света и мёрзли руки. — Я сейчас окоченею, мне нужен перерыв, — грудным, низким голосом произнесла Манон и потянулась за шерстяной шалью. Эжен кивнул, вытер и отложил кисть и принялся растирать замёрзшие руки. Манон закуталась в шаль и достала из складок полосатого тканевого пояса глиняную трубку и кисет. Вздыхая, Эжен присел перед чугунной печкой и закинул в неё предпоследнее полено. — Всё на сегодня, темно уже, — сказал Эжен раздосадованно. — Тогда брысь от печки, я буду греть вино, пока есть на чём, — сказала Манон властно и, раскуривая трубку, поднялась с табурета. Эжен забрался с ногами на скрипучую кровать и накрыл плечи одеялом. Манон белыми крупными зубами вытащила пробку из бутылки и вылила содержимое в медный ковш. — Дрова решил не покупать? — спросила она, доставая из ящика под кроватью ещё одну бутылку вина. — Я вино купил. — Эжен улыбнулся, довольный собой. — И тебе заплатил, на дрова не хватило. — Зима холодная, ночью дубак будет. — Манон покачала головой, осуждающе глядя на Эжена, и вытащила пробку из второй бутылки. — Да кто знал, что так похолодает, — Эжен плотнее закутался в шерстяное одеяло. — Клиенты разбежались из города. Никому дела нет до портретов, свои бы жопы спасти. Манон поставила ковш на огонь, вложила мундштук трубки в полные бледные губы, затянулась и закашлялась. — Простужусь тут у тебя, кто меня лечить будет? — ворчливо проговорила она. — Я, — пообещал Эжен. Манон изогнула чёрную бровь и фыркнула. — Пойдёшь работать куда-нибудь? — спросила она. Эжен скептически хмыкнул. — Всё позакрывалось, даже грузчики не нужны. — Это да… — Манон вздохнула и какое-то время молча курила, глядя в огонь. Эжен же любовался её рукой, держащей трубку одновременно изящно, уверенно и крепко. — А у тебя как с работой? — спросил Эжен. Манон улыбнулась. — Ни война, ни голод, ни чума не отнимут у ночной девушки её хлеба. Клиентов хоть отбавляй. — Слушай, а где богатые дамы ищут молодых любовников? Манон рассмеялась. — Женщины не платят за секс. За секс платят только мужчины. — Оу… — Эжен задумался. Жить впроголодь не было для него чем-то мучительным, это он мог и потерпеть, но вот дрова… и карминовая краска закончилась, и белила на исходе. А что делать без белил? Манон помешивала вино в ковше и поглядывала на Эжена с еле различимой улыбкой, той самой, которую тот так и не смог поймать и запечатлить. — А мужчин, которые ищут утех от мужчин — много? — спросил он. Манон кивнула. — Есть даже особые клубы у них. Но туда тебе не пробиться, зубов не хватит. — А много можно заработать? — спросил Эжен. Манон заинтересованно посмотрела на Эжена. — Я себе возьму половину, так как ты сам себе клиента не найдёшь, так что полтинник за раз, — ответила она, — потому что ты молодой и красивый. — Полтинник? — воскликнул Эжен. — Это же можно состояние сколотить! Манон рассмеялась звонко. — Дурак, — сказала она. — Это ещё почему? — Просто потому что дурак, — ответила она, — тащи кружки. Наполнив кружки горячим вином, Манон села на кровать рядом с Эженом и прислонилась к нему плечом. — Хороший ты, но бедовый, — сказала она, — и дурной. — Художника каждый норовит обидеть. Аргументируй, — потребовал Эжен. — Ну смотри. — Манон подняла руку, приготовившись загибать пальцы. — На улице зима, а у тебя окна не замазаны, это раз. Ты всё лето хорошо зарабатывал и ничего не отложил, это два. Последние деньги ты спустил не на дрова — это три. Ты считаешь, что полтинник — это много, — это четыре… — Стой, стой! — возразил Эжен. — Полтинник — понятие философское. Когда лето, жилет с вышивкой и три заказа на портреты вперёд, полтинник — это, конечно мало. А когда зима и нет денег на дрова — это очень даже много. — Ты же не думаешь, что ты просто сходишь к какому-то мужику, заберёшь деньги и пойдёшь домой? О душе ты давно уже не думаешь, так подумай о жопе хотя бы. — Жопа, — сказал Эжен, отсалютовав Манон кружкой, — тоже понятие философское. Когда отпускаешь её на волю летом, в вышитом жилете, по доброй воле — это богомерзкое мужеложество, а когда зимой, не имея денег на дрова — героическое преодоление. Манон рассмеялась, чуть не подавившись вином. — Если не шутишь — я могу, — сказала она. — Могу найти тебе клиента. — А давай, — легкомысленно согласился Эжен, — всё равно одалживать уже не у кого. Все нищие. — Тогда забегу к тебе, как договорюсь, — пообещала Манон, — только будь сегодня дома, не подведи меня. — Прямо сегодня? — удивился Эжен. — А у тебя голова болит? — с усмешкой спросила Манон. — Или струсил? — Я? Я боюсь только двух вещей — пожара и дожить до двадцати пяти. — Точно дурак… — Манон допила вино и принялась одеваться. — Дома сегодня будь, — велела она, затягивая на себе корсаж. — Сбежишь — обижусь. — Обещаю быть! — Эжен торжественно приложил ладонь к груди и кивнул важно. Манон ушла, а Эжен, не желая вылезать из-под одеяла, не пошёл закрывать за ней дверь. Кому вообще может быть нужен этот чердак? Кто вообще знает о его существовании? Лестница на чердак была узкой и очень крутой, вход на неё прятался в тенях, царивших на последнем этаже этого старого, красивого и очень нелепо устроенного дома. На улице пели, Эжен невольно начал подпевать. Он вылил в свою кружку остатки вина из ковша и принялся глядеть на улицу прямо из кровати. Чердак был настолько маленьким, что кровать стояла вплотную к окну, иначе она не поместилась бы в комнате. Оставшееся пространство занимали печка и мольберт. Стремительно темнело, на улице внизу загорелись костры. Баррикады доползли до площади, обычно людной, но этой зимой — тёмной и пустой. По ту сторону площади кто-то кому-то раздавал приказы и наверняка кто-нибудь чистил мушкет. Видно ничего этого не было, но Эжен уже нарисовал в своём воображении картину, на которой уставшие, замёрзшие жандармы ждут приказа своего трусливого повелителя, который никак не может решить, что же ему делать со всей этой революцией: бежать, биться или молиться и ждать смерти. Жители дома в своих хороших тёплых квартирах дрожали от страха, первый этаж, выгнав жильцов, заняли крепкие, молодые ребята, выволокли мебель и двери, топили печки, приходили с улицы греться, готовили еду. Дом испуганно замер, а Эжен пел. Вино закончилось и заболело горло. Эжен подумал было спуститься вниз и стрельнуть у кого-нибудь самокрутку, но отвлёкся на какую-то интересную мысль, которую, впрочем, тут же забыл и, вытащив из-под матраса блокнот, принялся рисовать сутулого одинокого жандарма, опирающегося на мушкет, как на клюку. А ведь жандармы ходят к, как выразилась Манон, ночным девушкам. А может, к ночным юношам они тоже ходят? Вот, к примеру, примчится Эжен за своим полтинником к найденному Манон клиенту, а там жандарм. Прямо в форме и прямо на посту. И мушкет при нём. Заряженный. Со штыком. Вот по совести ли брать деньги у жандарма? Впрочем, если поймать жандарма и забрать все его деньги — это лихо и заслуживает наивысшей похвалы, как поступок крайне героический и в той же мере идиотский. Тут, как ни крути, стоит признаться себе, что из этого нравственного уравнения незаметным образом выпала и осталась невостребованной жопа. А жопа тут играет первоочередную роль. По совести ли пускать в свою жопу жандарма? Будет ли после этого жопа считаться роялистской? И если да, то что нужно будет сделать потом с жопой, чтобы она роялистской быть перестала? Эжен рассмеялся, перевернул лист и нарисовал жопу с узнаваемыми чертами его величества. Получилось хорошо. Предпоследнее полено догорело, Эжен со вздохом вылез из постели и перекрыл дымоход, чтобы не выпускать тепло. Последнее полено лежало одиноко у печки и ждало холодной ночи. Впрочем, если повезёт, может быть, ночь и не будет холодной. Кому захочется платить сотню за то, чтобы трахаться на морозе? С другой стороны там дел-то минут, ну, на пятнадцать, если с разговорами. Точно не на всю ночь. Придётся мёрзнуть до утра, а там уже, с рассветом, сходить на рынок и купить вина, ветчины, сыра и вязанку дров. А, да… и замазку для окон. И оставить на белила и кармин. И фиг с ней, с роялистской жопой. Не она, в конце концов, принимает решения. Эжен забрался снова в нагретую постель, и накрылся одеялом с головой. Зима — мерзкое время. Мёртвое. Дьявольское. Низкое серое небо, облетевший виноград, пожухшая трава. Яркая, короткая осень, жёлто-лазурная, красная и оранжевая, резко сменяется грязными цветами и никак к этому не привыкнуть, никак не смириться. Зимой по городу гуляет Дьявол, при его появлении облетают поздние розы, под его ногами земля покрывается инеем. Он гуляет по городу, заглядывая в души прохожих, и улыбается еле заметно, неуловимо. При нём трость, а на руках чёрные перчатки. И за ним развевается, как чёрный дым на ветру, плащ. — Я не сомневаюсь в том, что Дьявол существует, — сказал Эжен и, услышав его, Дьявол ответил ему: — А Бог? Голос у Дьявола оказался красивым, бархатным, слегка печальным. — А Бога нет, — ответил Эжен. — И не может существовать. — Почему же? — удивился Дьявол. — Этот мир настолько не от него, что я не могу поверить в то, что он его создал. Этот мир принадлежит Дьяволу, а не Богу. Бога придумали люди для острастки и утешения, — уверенно ответил Эжен. — Я не прав? — Прав, — согласился Дьявол. — Но это ваш мир. А всё лучшее в нём от меня. — А худшее? — скептически выгнув бровь спросил Эжен. — Худшее от вас. От людей. — А кто же нас создал? — спросил вдруг Эжен и замер в предчувствии откровения. Но в этот момент раздался громкий стук в дверь, и Дьявол, улыбаясь, растворился в остатках сна. — Нашла тебе самого безопасного месье во всём городе, — выпалила Манон, заходя в комнату. — Ты почему не запираешься? Ограбят же. — Если кому-то понадобятся мои картины, мне будет очень лестно, — сонно ответил Эжен. — Давай, одевайся в свой вышитый жилет, он вечно ждать не будет. — Манон извлекла из ложбинки между грудей, прижатых тугим корсажем, скомканный клочок бумаги. — Вот адрес. Он тебя ждёт. — Так комендантский час же… — пробормотал Эжен, ещё не в полной мере проснувшись, и взял бумажку. Манон громко фыркнула. Эжен потряс головой и улыбнулся. — А жилет я продал, так что обойдётся просто чистой рубашкой. — Быстро стянув с себя рубашку, ёжась от холода, Эжен достал из сундука под кроватью свежую и надел. Холодная ткань неприятно окутала плечи. Надев и застегнув простой коричневый жилет, Эжен повязал на шею платок, пальцами расчесал вьющиеся волосы и тряхнул головой. — А камзол? Тоже продал? — спросила Манон. — Ага. Зато купил отличное пальто. — Эжен нашёл под кроватью туфли, обулся и снял пальто с крючка на стене. — Я готов. Хотя нет… — Эжен достал из ящика под кроватью ещё одну бутылку вина, вытащил пробку и от души отпил из горлышка. — Вот теперь — да. Манон улыбнулась, глядя на Эжена умилённо, потрепала его по плечу и вышла из комнаты на узкую лестницу. Эжен, быстро отпив из бутылки ещё, встряхнулся, чертыхнулся и направился за ней. Дом, в который нужно было отнести сегодня свою жопу, Эжен знал хорошо — на первом его этаже находилась художественная лавка. Можно было пройти быстро, через центр, но тогда встреча с жандармами была бы неизбежна, поэтому Эжен пошёл в обход, пробираясь через забаррикадированные улицы, здороваясь с людьми, греющимися у костров, выкрикивая: «Мать свобода!» и получая те же выкрики в ответ. Было бы глупо врать, в том числе себе, что ночное это путешествие и его цель не вызывали волнения и даже некоторого страха. Но страх этот Эжен признал иррациональным, поверхностным и даже мещанским. Не мелочно ли переживать и терзаться из-за подобной связи на одну ночь, не веря в Бога, не соблюдая его законов и не признавая морали? Что есть тело? Просто инструмент, вместилище для мысли, руки, чтобы творить, ноги, чтобы ходить, ну и другие части тела для того, чтобы приносить пользу. Полтинник — это очень ощутимая польза. Нужный дом вынырнул из темноты переулка, тускло освещённый кострами, с разорёнными первыми этажами и печальными кариатидами на фасаде, укоризненно взирающими на греющихся у огня людей, разворотивших накануне мостовые и затоптавших цветники. По грязной и тёмной каменной лестнице поднявшись на второй этаж, Эжен постучал громко в массивную дверь. Открыл Эжену сухощавый, раскрасневшийся и очень нервный мужчина в домашнем халате. Взгляд его бегал, вид он имел взъерошенный и растерянный. Во все глаза уставившись на Эжена, мужчина облизнул сухие губы и неловко улыбнулся. — Проходи, — сказал он быстро и негромко и впустил Эжена в квартиру. Затем он выглянул на лестницу, удостоверился, что больше там никого нет, и закрыл дверь. Клиент смотрел на Эжена, то и дело облизывая губы, и не знал, что делать. Эжен огляделся, снял и повесил пальто и тоже почувствовал себя растерянно и неловко. — Где будем… безобразничать? — спросил он. Мужчина неуверенно улыбнулся и, кашлянув, сказал: — Пойдём. Он провёл Эжена в старомодную пышную спальню с амурами, розами, гнутыми ножками и прочей манерной дребеденью. Там он остановился, посмотрел задумчиво на кровать и перевёл взгляд на Эжена. Эжен понял, что теперь его выход. Выглядеть истуканом и хлопать глазами казалось в сложившейся ситуации позорным, и Эжен решил действовать решительно. Улыбнувшись, он развязал шейный платок и принялся расстёгивать жилет. Взволнованный клиент сглотнул, провёл языком по пересохшим губам, развязал пояс халата и подошёл ближе. Под халатом обнаружились рубашка и кюлоты. Или мужчина был очень впечатлительным клиентом, или очень неопытным. Эжену показалось, что верны оба предположения. Не дождавшись, когда Эжен расстегнёт жилет, пуговица которого запуталась в нитке, клиент подошел к Эжену вплотную и внезапно для него полез рукой к нему в штаны. Эжен удивлённо замер и только тут сообразил, что в своем плане приобщения к самой древней профессии не учёл, что клиенты тоже могут проявлять инициативу. Весь план действий незамедлительно рухнул. Мужчина ухватил Эжена за признак его мужественности и застонал, закатив глаза. Эжен опустил взгляд и увидел, как на светлых кюлотах в паху незадачливого клиента расползается мокрое пятно. Что, уже? — промелькнуло в голове. — Я бы сгорел со стыда. Клиент же сгорать не собирался, прижавшись, он принялся шарить рукой по спине Эжена и мять в ладони его член. Эжен ощутил странную гадливость, смешанную с внезапным удовольствием, и удивлённо охнул. Его оцепенение прервал громкий и писклявый звон колокольчика, доносящийся откуда-то из недр квартиры. На мужчину этот звук вдруг произвёл огромное впечатление. Он выдернул руку из штанов Эжена и отпрыгнул, плотно запахиваясь в халат. Глаза его округлились, и взгляд забегал. Жестом показав Эжену оставаться на месте, он выскочил из спальни. Эжен тут же прильнул ухом к двери. Колокольчик, надрываясь, звонил от входной двери. На всякий случай застегнув жилет и небрежно, на ощупь повязав на шее платок, Эжен продолжал прислушиваться. Колокольчик стих и раздался властный и звонкий женский голос. — Где она? — и решительный топот, неумолимо приближающийся. — Кто она? — удивительно фальшиво проблеял мужчина, видимо, семеня за супругой. Эжен оглянулся и кинулся под кровать. Чуть не столкнувшись с ночным горшком, он замер и тут же дверь распахнулась. — Где? Я знаю, что она здесь! — Душа моя, никого здесь нет… — всё так же фальшиво и неубедительно лепетал несостоявшийся клиент. Интересно, подумал Эжен, как теперь стрясти с него деньги? Понятно, что акт любви не то что не был завершён — даже не был начат, но где сказано, что его, Эжена, член можно тискать бесплатно? Зашелестели юбки, и мадам, крутанувшись на каблуках, пошла обыскивать другие комнаты, громко продолжая вопрошать: «Где она?». — Без денег не уйду, — громко прошептал Эжен. Мужчина застонал, но на этот раз не сладострастно и бросился догонять супругу. Эжен прислушивался, но слов уже разобрать не мог. Мадам звучала сначала грозно, потом, видимо, принялась плакать. Её ветреный супруг бубнил что-то, бубнил и замолк. Снова раздались быстрые тихие шаги и мужчина вернулся. — Вот тебе две сотни, только уходи через окно, — прошептал он скороговоркой, открывая оконные ставни. Две сотни! Эти слова вскружили Эжену голову. Он быстро выбрался из под кровати, и мужчина тут же протянул ему две тяжёлые монеты. Эжен сунул монеты в карман и выглянул в окно, высунувшись по пояс. Ничего страшного. Прямо под окнами были сложены ящики, а повиснуть можно было на цветочной решётке. Послав мужчине воздушный поцелуй, Эжен запрыгнул на подоконник, повис на нём, нащупал ногой решётку, ухватился за решётку руками и ловко спрыгнул на ящик. Окно наверху стремительно закрылось и только сейчас, оказавшись на улице, Эжен понял, что забыл своё пальто. Что есть холод, как не испытание духа? В духе своём Эжен был уверен, а деньги приятно грели душу. Недолго думая, он решил сейчас за пальто не возвращаться, а поручить деликатную задачу его возвращения Манон. В конце концов, одна монета, по уговору, предназначалась ей. Растерев плечи ладонями, Эжен спрыгнул с ящиков и побежал обратно по тёмным промозглым переулкам, останавливаясь погреться у костров вместе с революционерами. Он не чувствовал холода, тело разогрелось от бега и предвкушения завтрашнего похода на рынок. У самого дома на широкой улице, на самой границе площади ярко горел большой костёр, и Эжен подошёл к нему уверенно, приветствуя революционеров. Его узнали — он часто тут ошивался. — Чем будешь заниматься, когда мы победим? — спросил у Эжена молодой парень с удивительно ясными голубыми глазами. — Пойду учиться в университет, — не задумываясь ответил Эжен, — и открою художественную галерею для всех. А ты? — Буду издавать газету! — О, отличная идея, — воскликнул Эжен. — Я бы почитал реальные новости. — У тебя губы синие, ты что без пальто? — спросил юный революционер, и тут грянул гром. Сам того не понимая, Эжен, зажав уши, упал на землю, и вокруг кричали, бегали. Эжен не мог разобрать слов. И гром грянул снова, кто-то пнул Эжена сапогом в бок, чуть об него не споткнувшись, Эжен отполз на четвереньках в сторону, к перевёрнутой телеге и встретился взглядом с юным обладателем удивительно ясных голубых глаз. Он лежал, и изо рта его текла струйкой кровь. Он поднял руку и уцепился пальцем за жилет Эжена, тот навис над ним, распахнув широко глаза и не зная, что делать. Юноша закашлялся, и изо рта полилась чёрная в свете костров кровь. Эжен трясущимися руками приподнял его голову и уложил к себе на колени. — Я назову… — прошептал он и снова закашлялся. Эжен отвёл взгляд и увидел кровавое пятно, расплывшееся на его груди и понял, что дело плохо. — Я назову её… — с трудом произнёс он и что-то неуловимо изменилось в его взгляде, в его лице. Он больше не двигался, и голова его как будто стала тяжелее. — Как? — прошептал Эжен, но юноша не ответил. Он смотрел в ночное зимнее небо невидящими глазами, ему было уже не до Эжена. Бережно, как будто живого, Эжен переложил парня на землю и, не поднимаясь с колен, пополз в сторону парадной своего дома. Свистели пули. Летели булыжники. На площади дрались, хрипели, кричали и лязгали металлом. Гром не прекращался, он раздавался то с площади, то совсем рядом, по эту сторону баррикад. Эжен не запомнил, как попал на свой чердак. Он скинул туфли и залез под одеяло, укрывшись с головой, и дрожал. Не от страха — ему не было страшно. Его настигло странное оцепенение, и дрожь сама вырывалась из его тела, не желая успокаиваться. В голове вертелся и никак не хотел уходить вопрос — как? Как юноша с голубыми, как небо, глазами хотел назвать свою газету? Вопрос этот казался необычайно важным, даже судьбоносным. Казалось невозможным, не укладывающимся в голове то, что можно умереть, не договорив до конца последнюю свою фразу. Это ломало картину мира, это нарушало законы природы, это вдребезги разбивало саму суть справедливости. Как? — Нет справедливости, — ласково сказал Дьявол, и дрожь прошла. Но злость осталась. — Она должна быть! — возразил Эжен. — Без неё всё не имеет смысла. — А почему ты думаешь, что что-то имеет смысл? — улыбаясь, спросил Дьявол. — Но как же? — удивился Эжен, — Жизнь человека осмысленна, он принимает решения, и за его решения ему воздаётся. — Кем? — Дьявол задал вопрос и этот вопрос поставил Эжена в тупик. Эжен не верил в Бога. — Тобой? — неуверенно произнёс он. Дьявол отрицательно покачал головой. — Судьбой? — предположил Эжен. — Нет судьбы, — сказал Дьявол. — Всё лишь череда случайностей. Полный хаос. Ничего предопределённого. Никакого возмездия, никакой справедливости. Эжен заплакал. Вернее, слёзы полились у него из глаз от злости и нежелания верить. — Это невозможно! — Никто не следит за твоей жизнью. Никто не направляет тебя. Твои враги не понесут наказания, твои друзья не защищены от бед. В любой момент ты можешь умереть, и в этом не будет совершенно никакого смысла. — Нет, — твёрдо ответил Эжен. Дьявол рассмеялся. — Тогда тебе нужен Бог. Эжен задумался, шмыгая носом. — Поэтому людям и хочется верить в Бога… — прошептал он. Дьявол кивнул. Эжен успокоился и закрыл глаза. Из глаз всё текло и текло, затекало под голову и пропитывало подушку. В какой-то момент Эжен понял, что течет не из глаз, а с чего-то прохладного и мокрого у него на лбу и открыл глаза. — Очнулся, слава богу! — воскликнула Манон. Склонившись над Эженом она протирала мокрым платком его лоб. В комнате было тепло, ярко горела печка, на окнах белела свежая замазка, но Эжену всё равно было очень холодно. — А где… — он посмотрел туда, где только что был Дьявол, но он исчез. — У тебя жар, ты бредишь второй день, — прошептала Манон. — Хорошо, что ты очнулся, врач сказал, если не очнётся — плохо дело. — Ты такая хорошая, Манон… — Эжен улыбнулся. — И красивая. — Знаю, знаю… дурак. Ты где пальто посеял? — У этого… как его там. Клиента. К нему жена пришла и я в окно убежал… — Монеты я нашла, — сказала Манон. — А ты — дурак. По такому холоду без пальто через полгорода бежал. — Я красиво бежал, — Эжен улыбнулся слабо, заболела голова. — Волосы развевались, рукава рубашки — как паруса… Ты бы видела. Манон громко фыркнула. — Доктор запретил при тебе курить. И ты мне за это будешь должен, — строго сказала Манон. — Всё, что пожелаешь… — пробормотал Эжен и закрыл глаза. Бархатная темнота навалилась на него, и постепенно начало становиться теплее, его перестало трясти. Разлепил глаза Эжен уже при свете солнца. Его золотые лучи разрезали пространство маленькой комнаты на чердаке, высвечивая каждую пылинку. На мольберте стоял недописанный портрет Манон. Краски вспыхнули в ярких лучах, и она сияла как мадонна. Только улыбка была не той, неправильной. Приподнявшись на локтях, Эжен выглянул в окно. На чёрной площади копошились маленькие чёрные люди. Они строили эшафот. Неужели всё? Неужели побеждены? Эжен нахмурился и сел в кровати. Под самым домом, в переулке, как и прежде, стояли баррикады, горели костры и грелись у них люди. Эжен встал с постели, поспешно оделся, накинул пальто и вышел на узкую лестницу. В доме пахло дымом и нервным, напряжённым ожиданием. Людей на баррикадах стало больше, и многие были вооружены мушкетами. Эжен подошёл к перевёрнутой телеге. Там, где умирал ясноглазый юноша, не осталось даже крови. А он так и не сказал, как хотел назвать свою газету. Эти мысль снова завладела сознанием Эжена. Никак, совершенно никак не возможно теперь было узнать, как бы называлась эта газета. Может быть, «Свобода», а может быть, «Правда», а может быть… да как угодно она могла бы называться. Эжен сел на мостовую и лёг там, где недавно лежал несчастный. Заболела грудь, и Эжен подумал — а вдруг это меня убили тут, в этом переулке. Вдруг это меня настигла жандармская пуля, наугад выпущенная из мушкета? И теперь всё происходящее — не более чем предсмертные прощальные видения, или и вовсе — загробная жизнь, веры в которую нет, но вдруг... Эжен зажмурился, представляя себе ту ночь. И снова грянул гром. Болью резануло грудь, и перед глазами помутнело. Кто-то заботливо Эжена приподнял и положил его голову к себе на колени. Эжен прижал стремительно холодеющую руку к груди, поднял взгляд и увидел над собой лицо Дьявола. — Это же неправильно… — сказал Эжен. — Нет правил, — ответил Дьявол. — Всё это так несправедливо. Так не должно быть… — А чего бы хотел ты? — поинтересовался Дьявол, улыбаясь ласково. Эжен задумался и сказал: — Справедливости. И всё закружилось и стало холодно. Эжен подошел к уличной печке, немного постоять у огня. В одной рубашке зимней ночью он очень замёрз. Рядом стоял и грелся совсем молоденький жандарм с невероятно яркими и ясными голубыми глазами. Эжен уже знал, что нужно спросить, и страх сковал его сердце. Не услышав ещё ни слова, он уже проникся к юноше симпатией, и всё в нём протестовало против такой справедливости. — Я, когда скоплю денег, открою трактир, — сказал юноша и улыбнулся простодушно и солнечно. — Как его назовёшь? — произнёс Эжен медленно, онемевшими губами. И грянул гром. И он упал, и раздались крики и выстрелы мушкетов, много выстрелов, и вот Эжен держал его голову на коленях и умоляюще смотрел в голубые глаза. — Я назову… — прошептал юноша, и кровь полилась из его рта. Эжен заплакал, резко, сильно, искривив рот и не справляясь с дыханием. — Я назову его… — Тише, тише… — раздался голос Манон и с трудом Эжен разлепил мокрые глаза. Манон обтирала заботливо его лицо мокрым платком. На лице её Эжен увидел тревогу, сильную, мучительную. — Я ещё лекарств принесу, если понадобятся, — услышал он смутно знакомый голос. Переведя взгляд, он сильно удивился. Посредине его маленькой каморки стоял, переминаясь с ноги на ногу, его незадачливый клиент. — Что врач говорит? — спросил он негромко. Манон не ответила. Она лишь обернулась и покачала головой. — Я что, умираю? — спросил Эжен. — Дурак! — воскликнула Манон. — Ты просто простудился. Тоже мне, умирающий нашёлся! Спи! Врач говорит, что сон — лучшее лекарство. Во сне тело исцеляется. Эжен поднял руку и удивился тому, насколько она слабая и безвольная. Взяв Манон за руку, он поднес её к горячим губам, поцеловал и закрыл глаза. Сон не заставил себя ждать. Проснулся Эжен вечером. Пахло печным дымом, свежим хлебом и масляными красками. Приподнявшись на локтях, он посмотрел в окно на площадь. На эшафоте, на возвышающейся посреди площади виселице, висели безвольно тела. Разглядеть их отсюда не было возможности, но само зрелище было настолько пронизано тоской и безысходностью, что и не надо было никаких подробностей. Сев в кровати, Эжен прильнул к окну и посмотрел вниз на переулок. Баррикад не было, костров тоже. Только дыры в мостовой чернели, как провалы в ад. — Побеждены… — прошептал Эжен. — Всё… Отворилась со скрипом дверь и вошла Манон, закутанная в шаль поверх модного пальто. — Холод там собачий. Не вздумай больше без пальто бегать, — ворчливо сказала она, раздеваясь. — Долго я болел? — спросил Эжен. — Почти неделю. — Манон подошла, наклонилась и прохладными губами прильнула ко лбу Эжена. — Смотри-ка, жара совсем нет. Как ты себя чувствуешь? Эжен повертел головой, разминаясь, покачал плечами, прислушиваясь к ощущениям. — Совершенно здоровым. Манон подбросила в печку полено и села на край кровати рядом с Эженом. — У меня две новости, хорошая и плохая, — сказала он и усмехнулась, как показалось Эжену — виновато. — Давай хорошую, — ответил Эжен. — Врач говорил, что ты, скорее всего не выкарабкаешься, но ты сумел, и этому я очень рада. — Это приятно, да… — Эжен хотел было наклониться и пошарить рукой под кроватью, но на краю кровати сидела Манон. — Скажи, а вино там ещё осталось? — спросил он. Манон усмехнулась и достала из ящика под кроватью бутылку. — Предпоследняя, — сообщила она, передавая её Эжену. — Ужас, — жизнерадостно сказал Эжен и зубами вытащил мягкую пробку. Приложившись к горлышку, он сделал несколько глотков и, улыбаясь довольно, передал бутылку Манон. Она тоже отпила. — Ну так что там с плохой новостью? Я к ней подготовился, — сказал Эжен. — Мы в долгах. По самую макушку, — мрачно сказала Манон. — А вернее, я в долгах. Потому что платила врачу и за лекарства. И ты мне должен. И желательно, поскорее. — Ого… — Эжен потер лоб. — Врачи, конечно, дерут как черти… А насколько быстро тебе надо возвращать долг? — Желательно на этой неделе, — печально сказала Манон. — А сколько? — У меня пять сотен есть, остается тысяча. Это то, что срочно. Но те пять сотен ты мне тоже должен. Эжен вздохнул, оглядывая свои картины. В хорошие времена он мог бы за неделю написать портрет за три-четыре тысячи, но в городе не осталось ни одного постоянного покупателя. — А ты мне сможешь найти несколько состоятельных содомитов? — спросил он задумчиво. Манон усмехнулась. — Найду. Ты знаешь, парням за это платят в четыре раза больше чем нам, женщинам. Этот мир Бог создал не для женщин, это уж точно. — Ну, нам это на руку. За неделю вернём долг. — Как вообще ты сходил? Знаешь, тот мужик приходил ко мне, пальто твоё принёс. А потом с лекарствами помог. Видать, сильно ты ему понравился. Эжен рассмеялся. — Да у нас с ним ничего толком-то и не было. Его же жена спугнула. Манон тоже рассмеялась. — Так, ты смотри, не заболей снова. Я тебе поесть принесла. Сейчас воду поставлю погреться, чтобы ты помылся. А я пока что похожу по нужным местам, поищу тебе кого-нибудь щедрого. Эжен спустил ноги с кровати и прислушался к своим ощущениям. Некоторая слабость, скорее, даже приятная, нежели мучительная, в теле ощущалась, но не более. Пока Эжен болтал ногами и собирался с мыслями, Манон поставила медный ковш на огонь, Всучила Эжену в руки большую лепёшку с сыром и принялась одеваться и закутываться в шаль. — Шарф у тебя есть? — спросила она уже стоя на пороге. Эжен кивнул. — Есть, не беспокойся, я не буду им пренебрегать. — Ты же признаёшь, что ты дурак? — строго спросила Манон. Эжен улыбнулся и кивнул. — Признаю. Но только потому, что должен тебе денег. Манон громко фыркнула и вышла за дверь. Эжен вгрызся крепкими зубами в лепёшку и, сидя на кровати и размышляя, сам не заметил, как съел её всю до последней крошки. Прислушиваясь к своей слабости, Эжен смыл с себя остатки болезни, оделся в чистое, накинул на плечи шарф, чтобы не продуло из окон, и остановился у мольберта. Было уже слишком темно, но писать хотелось. Завтра же утром, — пообещал себе Эжен. На улице было непривычно тихо. Пусть, прошу тебя, пусть это будет проигранный бой за квартал, а не проигранная война, — мысленно взмолился Эжен. К кому он обращался этой мольбой, он и сам толком не мог понять. Ему было без разницы, просто хотелось переложить на кого-то часть бремени своих тревог. Хоть Дьявол, хоть Бог — без разницы. Эжен подогрел в медном ковше вино и выпил сразу половину. Стало легче и веселее. Он устроился в постели с альбомом и карандашом. Он рисовал, сам не понимая, чьё лицо он пытается изобразить, пока из карандашных линий не начали проступать черты Дьявола. Как ни черкал Эжен, всё время казалось, что чего-то не хватает. Только взгляд получился похожим, особенный взгляд, глядящий в глубь глаз, в беззащитное нутро мыслей и чувств. — Хреновая у тебя справедливость, — сказал Эжен не получившемуся портрету и закрыл блокнот. Ближе к ночи на чердак ворвалась Манон. Эжен уже допил вино и валялся на кровати, то проваливаясь в дрёму, то размышляя о всяких мелочах. Думать о серьёзном у него недоставало душевных сил сегодня. — Собирайся! — скомандовала Манон. — Нашла богатого. Он сам за тобой приехал. На карете! Ждёт внизу! — Ого! — Эжен подскочил, суетливо одёрнул жилет и взъерошил свои кудрявые волосы. — Две сотни с него бери! — Манон подтянула к себе Эжена, ухватившись двумя пальцами за рубашку, красиво повязала ему шейный платок и похлопала по по-юношески гладкой щеке. — Да, мой генерал! — воскликнул Эжен и направился к выходу. Манон закатила глаза. — Очаруй его так, чтобы стал постоянным клиентом. Понял? — Я не спец, но я попробую, — пообещал Эжен, надевая пальто. — Я печку загашу и трубу закрою, — пообещала Манон. — Ключ оставлю над дверью. — Спасибо, моя королева! — на прощание сказал Эжен и послал Манон воздушный поцелуй. Чёрная в темноте, как кусок мрака, карета стояла на узкой улице, там, где ещё недавно горели костры и лежала на боку перевёрнутая телега. Ровно на том месте, где умер юноша с голубыми глазами. Дверца распахнулась перед Эженом, и он забрался внутрь, в темноту. Кучер цыкнул на лошадь, и карета двинулась с места. Во мраке Эжен сел рядом с тёмной молчаливой фигурой. Тишина была наполнена тревогой и неловкостью. Эжен не нашёл, что спросить. Спутник молчал. Колёса стучали по изуродованной мостовой, карета тряслась, время тянулось в темноте и в тишине. В такой атмосфере уместнее везти свихнувшегося от безденежья художника на эшафот, а не на простыни для плотских утех под каким-нибудь затейливым балдахином в окружении уродливых толстых амуров, бесстыдно взирающих на хорошо оплаченную содомию. — Вы куда меня везёте? — спросил Эжен, не выдержав неопределённости. — Я тут посредник, — невпопад ответил мужчина неожиданно высоким и скрипучим голосом. — Скоро приедем. Вот оно что! Богатый клиент не ездит по неприличным клубам, не общается с прекрасными ночными девушками. Он посылает слуг со смешным голосом. Эжен расслабился, и темнота перестала казаться такой густой, и тишина наполнилась звуками. — Вот что ты делаешь? — голосом Дьявола прозвучал в голове вопрос, адресованный самому себе. — Еду зарабатывать деньги, — мысленно ответил Эжен Дьяволу. — Зарабатывать? — насмешливо переспросил Дьявол. — Кто-то продаёт душу, кто-то продаёт тело. Душу мою не покупают, как и картины. А вот на тело есть покупатели, — уверенно сказал Эжен. — Пока ты не умер, душа твоя к телу привязана. Не боишься запачкать её в процессе сдачи тела в пользование? — Душу не должны задевать такие мелочи, — ответил Эжен, — Она выше и больше этого. Дьявол усмехнулся в ответ и замолк. Карета остановилась у неосвещённого чёрного входа. Молчаливый человек со смешным голосом провёл Эжена по тёмной узкой лестнице, и с каждой ступенькой Эжену становилось всё более и более нервно. Как будто на этой лестнице спали с него смешливость и бравада, обнажив нерешительность и нежелание чужих прикосновений. Узкая дверь отворилась и впустила Эжена в маленький, богато и безвкусно обставленный приёмный кабинет с диваном и креслами. За Эженом захлопнулась, как ловушка, дверь. Одновременно с этим прозвучали гулко шаги, и ключ повернулся в замке. При виде возникшего на пороге мужчины в бархатном с кистями халате на голое тело, Эжен воскликнул: — Вот дьявол! Перед ним, возник, увы, не Дьявол, но этого мужчину Эжен тоже знал, и знал хорошо, по портретам и по рисункам в газетах. Глава доблестной жандармерии собственной персоной, жестокий палач и преданный роялист. Эжен невольно оглянулся и увидел, что дверь, через которую он попал сюда, скрылась в рельефе украшенной золотом стены. Смех Дьявола возник в мыслях и стих, оставив Эжена наедине с созданной им самим же ситуацией. — Раздевайся, — велел палач и роялист. Эжен уже не хотел раздеваться. Он заозирался загнанно. — Быстро! — прикрикнул жандарм, и руки его, холёные, но грубые, сжались в кулаки. Пришлось подчиниться. Эжен всегда легко относился к наготе, как и любой художник. Он любил обнажённую натуру. Он любил натурщиц и натурщиков и позировал неоднократно сам. Но теперь нагота стала другой, уязвимой. Скинув халат мужчина приблизился и без слов, схватив за плечо, швырнул Эжена на красный диван с гнутыми ножками. Плечо заболело, Эжен зашипел, и тут же мужчина навалился на него, сжал каменной рукой шею, вдавил лицом в подушку и разорвал, как хтоническое чудовище, Эжена на части. По крайней мере, так показалось. Он, забыв о гордости, кричал и плакал, а жестокий палач, упиваясь властью и сладострастием, владел его телом, раз за разом вторгаясь в него с довольным рыком. Когда это закончилось, совершенно разбитый Эжен, стараясь не смотреть на жандарма, быстро оделся. Палач, снова запахнутый в халат, подошёл к нему, заставив попятиться, и вложил в карман жилета три тяжёлые монеты. — Сегодня вечером придешь снова, — сказал он повелительно. Эжен поднял возмущённый взгляд. — Нет, — сказал он бесстрашно. — Да, — произнёс чудовищный человек с нажимом. — Иначе я тебя повешу как бунтовщика. Эжен не сразу осмыслил услышанное, а когда понимание пришло, всем им овладело отчаяние. — За что? — спросил он мысленно у Дьявола. Дьявол молчал. Повелитель жандармов нажал на золотую завитушку на стене, и с щелчком невидимая дверь открылась. Эжен, не оборачиваясь, вышел на тёмную лестницу и, подгоняемый острым нежеланием оставаться здесь, побежал вниз по ступенькам. Пролётом ниже он, плохо видя в царящем на лестнице полумраке, налетел на ароматное, мягкое облако кружев, шёлка и бархата. — Ой! — воскликнула незнакомая мадемуазель, тоже от кого-то этой ночью вышедшая через чёрный ход. Эжен вовремя подхватил девушку, не дав ей упасть. — Зараза! — воскликнула она отнюдь не нежным голосом. — Разве можно так нестись! — Прошу прощения, ради Бога! — Эжен прижал ладонь к груди, разглядывая девушку. Она была высокой, белокурой, невероятно смазливой. Широкие ленты шляпки были повязаны под её острым подбородком, небрежно накинутая накидка не прикрывала высоко поднятую корсажем грудь. В руке у красавицы была небольшая корзинка. Повисла неловкая пауза. — Я сломала каблук, — сказала она мрачно и в облаке светлых шифоновых юбок опустилась на ступеньку, выставив вперёд маленькую ножку в белом чулке. Деревянный каблук оторвался от вышитой туфельки и висел теперь на одних лишь нитках. Эжен тоже неловко опустился на ступеньку рядом с девушкой. Та скосила на него взгляд, поставила корзинку на колени и извлекла из неё бутылку вина. — Открой, — велела она и передала бутылку Эжену. Эжен послушно вытащил пробку зубами и вернул бутылку хозяйке. Та, вздохнув, приложилась розовыми губами к горлышку и сделала несколько больших глотков. Затем она передала бутылку Эжену. — На. Я вижу, тебе тоже надо что-то запить. Эжен, усмехнувшись, кивнул и приложился к бутылке. Вино было на диво хорошим. — Тебе придётся отломить мне второй каблук, иначе я не смогу идти, — сказала девушка. — Я, кстати, Софи. — Я — Эжен, — представился Эжен и пересел на несколько ступенек ниже. Аккуратно сняв с девушки целую туфельку, он ухватился за каблук. Обувной мастер явно не рассчитывал, что в его туфлях будут бегать в темноте по лестницам. Клей хрустнул, и каблук отломился. Тем временем Софи оторвала каблук от другой туфли и протянула Эжену маленькую красивую ступню. Преувеличенно серьёзно Эжен надел на ступню туфельку и завязал ленты на щиколотке. — Будь проклят тот день, когда я ввязалась в это дерьмо, — сказала девушка и снова приложилась к бутылке. — Каждый раз ощущаю себя растоптанной, как будто отымели в самую душу, испоганили её, порвали и выбросили. Эжен поднял голову и посмотрел ей в глаза. Софи отвела взгляд. — Я тоже это чувствую, — сказал Эжен и снова сел на ступеньку рядом с ней. — Как будто ничто уже не будет прежним. — Будет. — Софи передала бутылку Эжену. — Напьёшься, поспишь, и будет всё прошедшее как в тумане. И если специально не вспоминать, то будет казаться, что ничего и не было. Эжен помрачнел. — От меня он требует завтра снова прийти. Грозит виселицей. Софи вздохнула. — Тогда выпей как следует сперва. Эжен поёжился и почувствовал себя обречённым, навсегда попавшим в чудовищную ловушку. Показалось, что Дьявол смотрит на него из темноты и улыбается. И никак не получалось винить его в случившемся, потому, как ни крути — всё это было исключительно его, Эжена, идеей. — И выжми из него всё, что сможешь, — жёстко сказала Софи. — Ненавидь его и мсти, как сумеешь. Эжен посмотрел на её очаровательное, исказившееся от злобы лицо и кивнул. — Ненавижу мужчин, — добавила она и забрала у Эжена бутылку. — А меня за что? — спросил Эжен. Софи скосила на него взгляд. — А ты мужчина? — спросила она насмешливо. — Даже и не знаю, радоваться или печалиться этому вопросу… — ответил Эжен. — С утра был мужчина. Софи, запрокинув голову, отпила из бутылки. — Я вообще художник, — добавил Эжен, — Просто сейчас всё очень плохо с заказами картин. — Хороший художник? — спросила она. — Я убеждён, что да, — уверенно ответил Эжен. — Тогда напиши портрет своего… хм… обидчика. В образе отвратительного старого сатира, например, или что-то ещё гаже. И оставь мемуары. Прославишь его в веках. — А ты страшная женщина! — восторженно воскликнул Эжен. Софи усмехнулась. — Домой хочу. Пора идти. Помоги мне подняться, — велела она. Эжен вскочил и помог Софи встать, не запутавшись в воздушных юбках. Бутылку с остатками вина она оставила на ступеньке и, придерживаясь за стену, продолжила спускаться по лестнице. Эжен шёл за ней следом, готовый ловить, если придётся. Но Софи была скорее расстроена, нежели пьяна. В тёмном проулке, куда выходил чёрный ход, Софи, не прощаясь, махнула рукой и пошла расслабленной походкой куда-то, размахивая корзинкой и что-то напевая. Эжен огляделся. Он понятия не имел, куда его завезла карета. Подняв воротник пальто и получше укутавшись в шарф, он пошёл на свет и из огромной арки вышел на знакомый проспект. Здесь было полно жандармов, ездили конные патрули, поэтому Эжен снова углубился в переулки и направился уверенно к дому. Была тёмная ночь, низкие облака висели над городом. В особенно узких переулках было так темно, что казалось, что зрение отказало. Заплутав, Эжен вышел к маленькому, спрятанному между домами саду, лишь контурами различимому в темноте. У витой изгороди этого садика вдруг возник в воздухе красный огонёк, разгорелся и высветил лицо Дьявола. Тот стоял, кутаясь в плащ, и курил трубку. Эжен остановился напротив него, глядя изумлённо, и не нашёл сразу, что сказать. — Почему ты так на меня смотришь? — спросил Дьявол. — Не могу найти слов, — ответил Эжен. — Зачем ты меня поджидаешь? — Я просто курю. Наслаждаюсь ночью. А ты что бродишь по темноте? — Я в отчаянии, — невпопад ответил Эжен, — и в ярости. Я разбит. — И как ты допустил это? — спросил Дьявол с усмешкой. Эжен пожал плечами. — Пытался отдать долг… А вышло всё страшно. — А чего бы ты хотел? — спросил Дьявол. Огонь от трубки осветил красным светом его лицо и отразился в чёрных глазах. Эжен подумал мгновение и ответил: — Возмездия. Дьявол улыбнулся. — А как я могу тебя найти? — спросил Эжен, помедлив в нерешительности. Дьявол молча протянул ему прямоугольный кусочек картона и одновременно с этим на небе на мгновение показалась луна, осветив холодным светом маленький садик и фигуры беседующих. На карточке было написано: «Великий маг и прорицатель Магистр Консийе». Луна скрылась. Взмахнув полой плаща, не прощаясь, Дьявол развернулся и скрылся в темноте. Эжен постоял, теребя в пальцах картонку, и, вздохнув, продолжил свой путь. Дома было хорошо. Скинув лишнюю одежду, Эжен забрался в кровать и погрузился было в невесёлые свои мысли, но ночь и усталость взяли своё, и, незаметно для себя, он заснул. Разбудила Эжена Манон. Когда он разлепил глаза, она грела на печке вино. Пахло специями и ветчиной. — Привет, — поднявшись на локтях, сказал Эжен сонно. — И тебе привет, соня, — жизнерадостно ответила Манон. — На, держи. Она протянула ему кусок багета с ветчиной и маслом. Эжен, усевшись удобнее на кровати принялся есть. — Как прошло? — спросила она. — Деньги в кармане жилета, — ответил Эжен и вздохнул. — Три сотни. — Ого! — воскликнула Манон, нашла в жилете монеты и убрала за пояс, — чтоб мне так зарабатывать. Я две сотни забрала, одну тебе оставила. — Поверь, тебе не понравилось бы. — А что случилось? — спросила она. Эжен вздохнул. — Редкостный ублюдок, грубый как боров. И да! Это не тот, что приезжал в карете. В карете был слуга, а привёз он меня не много, не мало к главе жандармерии. — Огооо! — Манон округлила глаза и села рядом с Эженом. — От этого палача ничего, кроме грубости, и не ожидаешь… Эжен вздохнул печально. — Он требует, чтобы сегодня вечером я снова к нему пришёл. Иначе — грозится меня повесить. Манон поджала губы, глядя встревоженно на Эжена. — Постарайся быть скучным… — посоветовала она, — чтобы он в третий раз не захотел. — А я и второй не хочу, — проворчал Эжен. — Сам же видишь, что нет выхода, — тихо произнесла Манон. — Этот же и правда повесит… Эжен дёрнул нервно плечом и тяжело вздохнул. — У тебя такое бывало? — спросил он. — Ну, не совсем такое… — ответила Манон. — Был один аристократ, который грозился меня убить, если ему буду ему отказывать. Долго меня доставал, но потом сам отстал. Уверена, этот тоже отстанет. Эжен невесело усмехнулся. Манон сняла ковш с печки и налила Эжену горячего вина. — Слушай… — оживился тот, — ты ничего не слышала про Магистра Консийе? — Да ты что! — воскликнула Манон, — как можно было о нём не слышать? Он на всех афишах. Говорят, он вызывает духов умерших и предсказывает будущее так подробно, что совпадает всё в мельчайших деталях. Не горит в огне, одним взмахом усыпляет людей и во сне отдаёт им приказы, а те слушаются его как марионетки. К нему даже король прислушивается, говорят. Эжен усмехнулся. — Серьёзно! — настояла Манон, — он будет выступать в королевской опере перед огромным залом, и билеты все уже распроданы! — Петь, что ли, будет? — предположил Эжен. — Дурак! — воскликнула Манон. Эжен улыбнулся. — Мне надо за красками сходить, как там на улице? — Холодно, — ответила Манон. — Дьявольски холодная зима. — И не говори, — задумчиво ответил Эжен, доел багет и встал с кровати. Только когда Эжен вышел из дому, он понял, как долго спал. Уже начинало темнеть. Улицы, несмотря на холод, выглядели оживлённо и, как ни пытался Эжен, он не мог найти ни одного свидетельства того, что недавно ещё здесь бушевала революция. Это было странно. Очень странно. В художественной лавке старый южанин продал Эжену белила и карминовую красную, и тот, расплатившись, вышел на улицу. Взгляд его привлекла афиша и, подойдя, он увидел, что на той нарисован Дьявол. Точь-в-точь такой же, каким его встретил Эжен сегодня ночью. И даже красный отблеск в глазах был изображён старательным художником. Эжен отвёл взгляд и посмотрел на возвышающиеся над домами башенки величественного здания оперы. Был большой соблазн пойти туда и искать перекупщиков билетов, но Эжен мысленно себя одёрнул. Денег было маловато для таких развлечений. Да и не в чем ему было идти в оперу этой зимой. Подходя к дому, Эжен с содроганием сердца в сгустившихся сумерках увидел стоящую у входа карету — за ним уже приехали. Ехали в молчании. Эжену было страшно — липкое, отвратительное чувство расползалось под одеждой. Он не мог отделаться от воспоминаний о предыдущей ночи, о боли и чувстве беспомощности и гадливости. Поднимался по узкой тёмной лестнице, Эжен медленно, вспоминая советы Манон и уговаривая себя вслух. Обещая себе, что это недолго, это терпимо и наверняка скоро наскучит этому чёртовому палачу. На этот раз жандарм ждал в кабинете. Он был красным от нетерпения, на лбу его вздулись вены. — Раздевайся, — рявкнул он, как только закрылась за Эженом позолоченная дверь. Эжен, поглядывая испуганно на этого борова, стащил с себя рубашку сразу вместе с жилетом, и, не успев вынуть из рукавов руки, почувствовал, как сжали его влажные, горячие руки. Жандарм швырнул Эжена на диван, сдёрнул с него кюлоты и навалился всем своим немалым весом. Происходящее дальше Эжен настолько не хотел впускать в своё сознание, что, растворяясь в боли, схватившись за спинку дивана и сжав до боли зубы, пребывал не то чтобы где-то в ином месте, но и в длящемся настоящем — не полностью. Грубо схватив Эжена за плечо, Боров столкнул его на пол, навалился и, схватив под коленями, снова ворвался в его тело, глядя бешеными глазами в его бледное и напряжённое лицо. — В глаза… в глаза мне смотри, — прорычал он. В его лице не было ничего человеческого, оно было искажено гримасой, с него капал пот. Эжен не мог, никак не был способен удержать взгляд на этом лице. Не прекращая движения, жандарм заорал на Эжена, обзывая дрянью, паскудой, мразью и множеством ещё более мерзкими словами. Закончив свою тираду, он схватил, не прекращая трахать, Эжена за горло и сдавил. В голове помутнело. Эжен, лишённый возможности дышать, вцепился в волосатые, огромные руки, царапая и пытаясь разжать. Он бил ногами по полу, хватался руками за воздух, пока вдруг не сумел до чего-то дотянуться. Из последних сил он схватил холодный продолговатый предмет и ударил им потерявшего человеческий облик, обезумевшего жандарма. И всё закончилось. Тяжёлой тушей жандарм обмяк и остался лежать на Эжене, более не двигаясь. Хватая губами долгожданный воздух, Эжен не сразу понял, что произошло что-то страшное. С трудом выбравшись из-под насильника, Эжен, попятившись, уставился на деяние своих рук. Жандарм лежал неподвижно, постыдно голый и несуразный, а из виска его торчала маленькая печная кочерга, воткнувшаяся изогнутым остриём. Крови почти не было, почему-то именно это подметил Эжен и именно этому удивился. У него сперва задрожали руки, а затем и всё тело. Укусив себя за запястье, чтобы не закричать от отчаяния, он заметался, собирая свою одежду и одеваясь на ходу. Кинувшись к двери, он понял, что не помнит, где нужно нажать, чтобы открыть её. Плача от отчаяния, он жал на все золотые завитушки подряд, пока случайно не нашёл нужную. Со щелчком дверь открылась и Эжен, выскочив на лестницу, побежал, вне себя от ужаса, вниз. Пролётом ниже, не видя ничего вокруг себя, он столкнулся с Софи, чуть не сбив её с ног. Софи завыла тоскливо, как маленькая собака и Эжен понял, что она рыдает. Рот её был искажен, по щекам текли белила и румяна. Её трясло. Она стояла, прислонившись к стене и держа на весу руки. Эжен медленно перевёл взгляд и увидел, что они в крови. — Этого не может быть… — пробормотал Эжен и почувствовал одновременно надежду и проблеск спокойствия. — Это слишком гротескно. Ты шутишь со мной… Ты шутишь со мной! — крикнул он. — Мне не нужно такое возмездие! — Тише, тише… — прошептала Манон на ухо. Эжен приоткрыл глаза. Он лежал под одеялом у себя в каморке, а Манон сидела рядом, на краю его кровати. — Я не понимаю… — прошептал Эжен пересохшими губами. — Для этого нужно время, — раздался голос Дьявола. Манон встала и отошла в сторону, и он сел на кровать рядом с Эженом. Внимательно вглядевшись своими чёрными глазами в самую душу Эжена, он улыбнулся. — Ты будешь жить, — сказал он. — Доктор, микстуру продолжать давать? — спросила Манон. — Да, — ответил Дьявол, усмехаясь едва заметно и не сводя с Эжена лукавого взгляда, — пять раз в день. И укутывай его получше. Эжен пошевелил губами, пытаясь что-нибудь сказать, но горло пересохло. — Чего ты хочешь? — спросил Дьявол и замер, едва заметно выгнув бровь. — Жить… — прошептал Эжен, — и писать картины. Дьявол улыбнулся. — Видел я твои картины. Они хороши. Выздоравливай. А я за услуги возьму с тебя мой портрет. Эжен улыбнулся, как сумел, и закрыл глаза. Он проснулся на рассвете. В комнате было тепло. Манон не было. Первые лучи солнца проникали в окна, освещая летающие в воздухе пылинки. Эжен сел в кровати, ощущая слабость и лёгкость, и прильнул к окну. Внизу, в переулке, возвышалась баррикада, жгли костры, чистили мушкеты. Никакого эшафота на площади не было. Эжен улыбнулся, достал из-под матраса свой блокнот и принялся за эскиз портрета. Работа предстояла ответственная и непростая — написать Дьявола и, что главное, его неуловимую усмешку. Манон пришла где-то через час. Она принесла хлеб и воду. — Как ты себя чувствуешь? — воскликнула она, подошла стремительно и прижалась холодными губами ко лбу Эжена. — Хорошо, — ответил он. — Действительно хорошо. Только слабость почему-то. Манон громко фыркнула. — Почему-то?! Да ты чуть не умер! Дурак чёртов, без пальто по улицам бегать! Я с тобой несколько раз почти распрощалась! Эжен взял Манон за руку и прижал её холодную ладонь к своей щеке. — Ты такая хорошая, Манон. — Дурак, — сказала она, но на этот раз ласково и села на кровать рядом с Эженом. — Долго я?... — спросил Эжен, и Манон вздохнула. — Неделю. Почти всё время в бреду. Иногда немного в себя приходил, и я тебя бульоном поила. Помнишь? Эжен отрицательно покачал головой. — А как… — Эжен взглядом показал на окно, — дела на улице? — Да я и не следила… — отмахнулась Манон. — Стреляют каждый день. Захватили почти весь город. Солдаты тоже взбунтовались, только жандармерия и гвардия остались у короля в городе. А главу жандармерии убили, кстати. Тут, на площади, пару дней назад. — А магистр? — спросил Эжен. — Какой магистр? — не поняла Манон. — Ну, который в опере выступал. Манон рассмеялась. — Тебе приснилось. Опера закрыта уже месяц. — Она задумалась. — Не знаю про магистра, а вот шарлатана какого-то ищут жандармы. Месье Консийе, по-моему. Ну и Бог с ним. Эжен рассмеялся. — Не думаю… — сказал он, улыбаясь, — что с ним Бог. Манон посмотрела на Эжена странно и приложила ладонь к его лбу. — Я в порядке, не волнуйся, — сказал Эжен. — И мне не терпится уже добраться до мольберта. — Будешь писать портрет доктора? — спросила Манон. Эжен улыбнулся и кивнул, но ответил: — Дьявола.