Обёртки конфет никогда не рвутся по шву

      На входе в комнату Итадори ему самое место — ни шагу ближе. Пожалуй, безопаснее будет прогуляться по минному полю, чем вновь войти туда.       Только Юджи так не считал. Наоборот, оставил дверь открытой, словно предлагая ему сделать последний шаг — мол, я же к тебе втулился, тебе-то что мешает?       Ну у него хотя бы дрочной стенки с плакатами нет.       — Это ещё что? — спросил он.       — М? А, это, — Итадори кинул пакет на кровать. — Я ходил по магазинам. Считай, это сладость или гадость.       Бумага хлопнула, сложившись, и Мегуми поднял бровь.       — Ещё даже не Хэллоуин. И когда ты покупаешь конфеты сам себе, это не по правилам праздника.       — А кто сказал, что я купил их сам? — усмехнулся Итадори. — Годжо-сенсей был с нами. Так что это он их купил.       Он покачал головой.       Ну конечно. Разве это не в духе Годжо — словно он считал, что все эти конфеты-манеры-обеды сокращают бесконечную пустоту между ним и другими людьми. Растратиться, как родители, которые откупаются от ребёнка дорогим подарком.       А чё, у тебя такие были?       Были хоть какие-то?       — М! — Итадори поднял палец. — Он сказал, ты любишь эти штуки.       — Да ну.       А насчёт того, что он терпеть не может подачки без повода, не говорил?       Итадори наклонился — пошарить в своих покупках.       — Это был самый дорогой магазин, — пробормотал он. — Я только сейчас понял — я даже не знаю, сколько зарабатывают маги. Тем более с ценами в Токио это вряд ли прибыльная р… О, вот они.       И выставил бумажный пакет перед ним — потряс легонько, будто упаковкой корма перед кошкой.       Сам прикусил щёку изнутри, лишь бы не       улыбнуться       фыркнуть, словно подтверждая, что долбаные фантазии Годжо воплотились в жизнь. Он даже не прикидывался, что поселил их рядом для лучшего партнёрства в миссиях. Годжо и так знал, что он       ты такой надёжный, Фушигуро       сработается с любым. Но нет же, ему было мало их склеить — Годжо решил, что они подружатся, будто притащил с улицы пару бездомных щенков. Будто чтобы заполнить собственную пустоту другими людьми.       А у Годжо были друзья? Он ведь тоже учился здесь — делил с кем-то одни коридоры, бесил кого-то.       Нанами и Иейри не в счёт.       — Ну? — Итадори пошелестел пакетом. — Тебе совсем не интересно?       Его рука — в двух шагах. Сам не мог взглянуть ему в лицо, словно молчание — это правда, которую они каждый вечер пытались оболгать словами. Предложение выплавилось в два шага, и с ним желание — как проклятие — хлынуло в похолодевшие ступни.       Если помедлить ещё немного, Итадори решит, что ему неловко после       извини, я       того случая. И будет прав, блин, — ему до смерти неловко, и он на следующий день побил собственный рекорд в беге, но так и не обставил идею передёрнуть на воспоминание, как Итадори его       да я задумался чего-то       Даже моросящий дождь не загасил.       — Если мои решения так легко предсказать, я выберу что-нибудь другое, — произнёс Мегуми. — Что ещё у тебя есть?       Он шагнул в комнату, и Итадори запрыгнул на постель — скрестил ноги, довольный, словно это ему сделали сюрприз. Как человек, который готов заплатить за тебя, чтобы ты посмотрел с ним его любимый ужастик.       М-г, из тех фильмов, что в семидесятых снял уборщик из голливудской киностудии — с крадеными декорациями, отпечатками сальных мыслей-фантазий-пальцев на бумаге и выдав по пачке сигарет актёрам в виде жалования. Источник вдохновения — фляга виски во внутреннем кармане пиджака.       А ему бы пошло имя Наобито.       Ну может, хватит зубы скалить? Наверное, Итадори просто не любил поздно вечером оставаться один. Сам раньше этого не видел. Со стороны могли бы подумать — тогда у него единственная мысль летает в пустой башке и — дзин-н-нь — звенит, ударяясь о стенки.       Но только не он — не Мегуми.       Только не теперь.       Итадори привык к одиночеству — настолько, что ему неважно, замечают это или нет. Будто совсем никто не знает, что по вечерам его тоже обнимают холодные тени проклятий — смертей? — которые он видел.       Если интересно, можно спросить.       Сам сел рядом, притулившись с краю, и поднял взгляд на плакаты — чё вы на меня сразу уставились? это ещё ничего не значит.       А прискорбно, наверное, быть высокой девушкой с большой задницей, да? Верный способ не получить от Юджи Итадори вообще никакого внимания. Не с ними же он стукался коленками-взглядами-пальцами       отлично выглядишь, Фушигуро       ага, в бинтах       перед ними ему не за что извиняться.       — Если честно, я и сам не запомнил, что здесь есть, — пробормотал Итадори.       — Тогда показывай всё.       — Сейчас, сейчас.       Сыпнул конфеты на кровать. Шелест — словно прибой о камни, и обёртки под бликами светильника всё равно что мусор на поверхности воды.       Когда он впервые попал на Токийский залив, насмотрелся там всякого, что ребёнку рановато было видеть. Распечатанные презервативы, битые бутылки. Потому что люди отвратительные, и город всю прогулку глядел на него выцарапанными глазами и лапал слепыми ладонями — я же ещё не всё у тебя отнял? показывай-показывай — и его влекла к себе эта мерзость, потому что она честная, а между магазином женских шмоток и вонью иностранной забегаловки ему пришла в голову тупая мысль.       Насчёт Годжо.       Или о себе — кланы нужны, потому что настоящие маги умирают девственниками.       Быть магом — это индивидуальный спорт вообще-то.       Потом он вырос — и перестал быть такой мелкой злобной сволочью, — и залив с тех пор тоже стал намного чище.       Только сам тыкался носом, словно задыхающаяся рыба, которой не хватает кислорода.       — В следующий раз пошли с нами, — сказал Итадори. — Ты же не умрёшь, если полчаса походишь по магазинам.       — По тем, что выбирает Годжо? Не уверен.       — Тогда можем все вместе зайти в книжный, если хочешь. И ты же не один любишь читать.       — Доставка всё ещё существует, — пробубнил Мегуми.       — В школу? — Итадори хмыкнул. — Курьеры, наверное, тянут короткую спичку, чтобы решить, кто в следующий раз пойдёт к нам. Подожди, неудачник же вытягивает короткую?       — Ты о чём?       — Ну представь. Они приходят в школу, а у нас здесь соревнования, — он рассёк рукой воздух. — Бам, и полкрыши нет. Щепки летят во все стороны.       Мегуми потёр плечо.       — Школу скрывают барьеры, — учительский тон лёг на язык мятной жвачкой. — Скорее всего человек, который подойдёт к воротам, увидит только часовни и деревья.       — Да я знаю. Но это же шутка.       Мы здесь для того, чтобы шутить или чтобы учиться? Чем больше ты знаешь о том, как работают техники, тем меньше вероятность, что ты умрёшь у меня на глазах.       Опять.       — Ладно, — вздохнул он. — Только если ты знаешь.       — М?       — Я могу представить, как доставщик подъезжает к колледжу, а тут Годжо завис над кампусом.       — И мимо пролетает Нуэ, — Итадори сложил ладони — тень взмахнула крыльями, словно он тоже один из Зенинов. — Вскроют посылку, а там набор гвоздей и соломенная кукла.       Мегуми хмыкнул, прищурившись.       — Подожди. Да не будут они тянуть спички. Наоборот, они начнут обмениваться друг с другом сведениями о том, что здесь видели.       — Думаешь?       — Ну да, как… — он усмехнулся. — То есть только с посвящёнными. У них будет культ в нашу честь. Свидетель первого порядка, свидетель второго порядка. Специальный свидетель.       Итадори прыснул.       — И у них в офисе будет рисунок Годжо на стене. Как религиозная икона. Слушай, а это идея для манги. Я…       — Я заказываю на почту, — перебил Мегуми. — Люблю пройтись.       Словно осёк его на полузвуке.       Он пошарил среди конфет, точно взъерошил драконью чешую — плёнки липкие под пальцами — выбрать что-то, что иначе никогда не взял бы.       А у Итадори красивые кисти — так близко, что кожа заискрилась, словно перед призывом шикигами — даже со счёсанными после тренировок костяшками.       — Как думаешь, Иейри-сан может лечить кариес? — спросил Итадори.       — Тебе это скоро понадобится.       — Да я же не собираюсь всё сразу…       — Я знаю.       Решил нагрести сладостей за неделю до Хэллоуина, только потому что это порадует Годжо.       И это паренёк, который звал себя дураком.       Порадовать Годжо — у самого идея не уживалась в голове. Он и так всё время под кайфом от всей этой проклятой энергии и своих техник. Ну а остальное — как для слона копошение кучки муравьёв, которые никогда не прокусят ему кожу.       Наверное, каким-то похожим образом нормальные подростки приходят к мысли, что их нормальные родители — это тоже люди.       И Годжо — всего лишь человек.       — Ты уже выбрал костюм? — спросил Итадори. — Кугисаки присмотрела себе один в косплеерском магазине.       — Да?       — Она будет ведьмой.       — Ей что, в жизни мало?       — Да нет. В смысле, с накидкой и шляпой, — он поднял руки и изобразил пирамиду над головой. — А я, наверное, оденусь спайдерменом.       — Серьёзно?       — Или, может быть, Монки Д. Луффи. Так хотя бы не придётся прятать лицо и штаны не такие обтягивающие.       — Мог бы даже не говорить мне.       — А ты?       — А я не пойду.       Среди упаковок проступило пятно крови — как сквозь ткань на форме. Красный леденец — простой, из тех, что бесплатно выдают к счёту в хороших кафешках, если бы у них хватало денег на такие. Мегуми поддел его за соломинку, и пластик, как всегда, порвался мимо шва.       — Кем ты был в прошлом году? — спросил он.       Словно извиняясь — прости, что занудствую. Только лучше я не стану. Как и все люди, что пустили внутрь бездонные городские глаза и голодные лапы.       Хотя разве Итадори мог на него обидеться? Разве он способен взглянуть между всепрощением и всепониманием? Она ведь тоже — была — такая. Вцепилась в часть его сердца, которая умела ценить людей по собственным прихотям, и решила, что это особый вид доброты.       Словно это пульсар — крохотная тусклая звезда, которая массой превышает Солнце. Оттого в его тепле больше ценности.       До встречи с Итадори он сам никогда не умел — любить? — принимать эту часть.       — Да я не ходил, — бросил Итадори. — Мы с дедушкой играли в настолки.       — Ты выигрывал?       — Нет, конечно, — хохотнул он. — Ну и я тогда, ну знаешь, не хотел оставлять его одного. А ты?       — Я тоже был дома.       Лизнул конфету. Арбузная, кажется, с застрявшими мушками-пузырьками воздуха и острыми краями, что грозят искромсать язык.       Или это всё, что каждый вечер зудит сорваться с языка?       Мог бы позвать Итадори с собой на почту. Пошипел бы насчёт его вкусов — да по привычке больше, — а потом выслушал бы калейдоскопный пересказ ужастика под названием «Страшный старик» или «Холодный воздух» — я думаю, прикольно, что режиссёр сам собрал всех аниматроников, но так жутко, что они сгорели в пожаре за неделю до конца съёмок. Как думаешь, на голливудских студиях много проклятий?       День был бы осенний — такой, с огромным синим небом и высокими облаками, и густеющим запахом жёлтых листьев. Итадори шёл бы на шаг впереди — волосы пригретые солнцем. И если коснуться его плеч, то они тёплые.       А как насчёт прямо сейчас сбежать нахрен из этой школы и никогда в жизни не возвращаться в Токио?       Идея, которая проживёт не дольше химического леденца.       — На этот год у меня уже есть костюм, — добавил Мегуми. — И у вас с Кугисаки. Синяя студенческая форма. Потому что мы скорее всего будем на задании.       — Ну не вечно же.       Поднял взгляд — потому что солгать он не сможет — лишь бы не выше подбородка.       Лишь бы был повод хотя бы фантазиями коснуться его плеча.       Хотеть чего-то — роскошь для тех, чья жизнь с рождения определена между плохим и худшим. Слишком дорого ему всё достаётся.       Он сжал кулак в кармане толстовки.       — Это праздник. На праздники всегда сползается всякий сброд.       — Они просто хотят развлечься, — Итадори подвигал руками, изображая волну, и словил его взгляд. — Это тоже шутка, Фушигуро, не смотри на меня так.       — Это моё обычное лицо.       — Неправда. Ты выглядишь так, когда тревожишься. Ну или когда у тебя настроение не очень. Я-то знаю, — вновь волна, словно рябь на поверхности залива. — Я зна-а-аю.       Это тоже моё обычное лицо.       А в груди потеплело не к месту — значит, он замечал. И ему не всё равно. Вчитывался, как в последний трёхпиксельный набросок любимого персонажа, про которого автор больше ничего не расскажет.       — В любом случае работа на Хэллоуин скорее всего затянется на всю ночь.       — А это так важно? — Итадори опустил руки. — Имею в виду, даже если ничего не получится, у тебя будет костюм. И будет прикольно его делать. От этого ты тоже не умрёшь.       — Не будет, — пробормотал он и вынул конфету. — Ты прав, мне не нравится.       — Да брось.       Итадори наклонился — леденец скользнул ему между губ. Наверняка ещё горячий после его собственного рта. Словно в замедленной съёмке за миг до трагедии — за миг до того, как у Итадори покраснеют щёки и он осознает, что сделал.       Если сказать, что это мерзость, Итадори поймёт, что он никогда не целовался.       Если пошутить — приятного аппетита тебе, — поймёт, что он до смерти хотел бы поцеловаться с ним.       — Да, но я умру, если посмотрю на тебя, — пробормотал Мегуми.       Взгляд снизу вверх, и соломинка метнулась в уголок губ.       — Я ше и так шнаю, што ты на меня шмотришь, — прошепелявил он. — Када думаешь, што я не вижу.       И вытащил леденец изо рта.       Словно прыгаешь в озеро и до последнего надеешься, что на дне нет камней, — Мегуми наклонился.       Коснулся       лучше бы свернул шею       сладкого тепла       лучше бы в той идиотской тюрьме он остался один с проклятием.       На спине натянулась кофта — Итадори сжал её пальцами. Поддаться? И сам прощупал жар его кожи под рукавами футболки.       Химический привкус во рту мазался, как инверсионный след, — таял на языках у обоих. И во рту липко-мокро-вязко, как всегда себе представлял — не то самая страшная тайна, не то самая невыносимо сладкая до скрежета зубов кариесная мечта. С хэллоуинскими костюмами, свиданками и жизнью, где ему не нужно идти против своего характера.       И чтобы никогда не извиняться.       Словно чёрная дыра вспыхнула бы, затянув их обоих, — если бы он в самом деле его поцеловал.       Итадори стиснул на миг его руку       не уходи       обнял ладонь тёплым касанием — ранки потрескались на счёсанных костяшках, и у одной вспыхнула кровь       о чём ты думаешь?       Об оставленных после смерти комнатах — вот о чём.       Об оставленной болотной толстовке с капюшоном вроде той, которую Итадори носил в их первую встречу, — ей не хватало шнурка, которым затягивается горловина, и у неё были рукава, затёртые до бахромы. Да и пахло от неё старой тканью, ничем таким, но он всё равно забрал её себе. До сих пор лежала у него на верхней полке шкафа, куда он с тех пор больше не заглядывал.       Об отложенных казнях. О юморе висельников, собирающих свой последний обед из хэллоуинских сладостей.       Об оставленных после смерти комнатах, до которых никому, кроме других студентов, нет дела. Пальцами проклятия по спине пробежала мысль — может, поэтому в школе столько спален       гробниц       где в помешавшемся отражении видно, как однажды жизнь вновь придёт в эту точку — с любой стороны от стенки, которая разделяет их комнаты. Только, может быть, в этот раз Юджи найдёт свою кофту у него в шкафу.       Он убрал руки — спрятал в карманы, костяшками вдавив в живот, — и облизнул губы, всё ещё сладкие после леденца.       — Я пойду, — пробормотал Мегуми и поднялся. — Поздно уже.       — Да ничего. Это же… Хотя знаешь.       — Что? — оглянулся он.       Итадори прожёг его взглядом — а говорили, у него нет врождённых техник. Чушь — наоборот, побольше него благословлён талантами.       — У меня тоже есть чувства. Если ты не можешь… — Итадори запнулся.       — Можешь не договаривать.       — Да нет, ничего, — и сунул леденец в рот — соломинка метнулась к краю улыбки, и усмешка зажгла ему глаза. — Уже правда поздно. И я ещё хотел почитать ту мангу, которую мне дал Инумаки. Ты видел его коллекцию?       — Нет.       — Ладно. Тогда спокойной ночи.       — М-г.       Мегуми двинулся к выходу — горячее лицо обняли тени коридора, словно своего любимого хозяина.       Словно они грелись у пульсара в безбрежном чёрном пространстве — если свечение слишком яркое, тени сбегут, но без света их не будет вовсе.       В дверях Мегуми обернулся — поймал взгляд, будто Итадори ждал его.       Ты же сказал, что собираешься спать?       А ты разве не собирался читать свою мангу?       — Отвратительно есть конфету после кого-то другого, — добавил Мегуми и прищёлкнул языком: — Приятного аппетита, Юджи.