Ягоды мая

Красные ягоды на сухих ветках почти терялись в темноте и глухом свете свечи. Можно было выглянуть в окно, попытавшись разгадать морозные узоры на стекле. Можно было смотреть на безмолвное зеркало, в котором неясно отражалось бледное лицо. Можно было и вовсе закрыть глаза и считать звезды над вересковой пустошью, пока не провалишься в мягкую землю, глубже к проклятиям и снам. Но ягоды упорно приковывали к себе взгляд. От веток неуловимо пахло солью и сосной. По крайней мере, Эстер хотелось верить в этот запах. Верить в теплый мех небрежно наброшенного на одно плечо пальто. В руки, которые были то холодными, то горячими, но неизменно держали ее, отказываясь отпускать. Которые Триада знает где нашли боярышник среди зимы, пронесли сквозь снегопад и оставили здесь. Оставили ей. В мыслях сверкнула улыбка молодого каперанга, исполненная, казалось бы, привычной молодецкой удали и легкомысленности. Но под ней пряталась хрупкая робость, неозвученный вопрос. Этот вопрос был непривычно серьезен для человека, который оставил свое сердце в морях, где-то на границе дождя и света, которые могли бы последовать за ним на большую землю, если бы он того захотел. Сходя с корабля, Николай жил блеском своей шпаги и золотистым вихрем салонов и клубов, нигде по-настоящему не задерживаясь. Но ведьме почему-то казалось, что с каждой их встречей дожди и солнце постепенно приближаются, даже через суровую северную зиму. Это предчувствие заставляло и саму Эстер задумываться, насколько серьезен будет ее ответ. Ее сердце повисло в паутине черных нитей. Оно пока не запуталось в этих чернильных бороздах, которые так сильно напоминали сетку вздувшихся вен на руках ее отца и наставницы. Оно жило сразу в двух землях и до сих пор замирало от пустоты венецианских каналов и английских долин, в которых больше не было второго такого же, родного и радостного. Но что-то было здесь, в этой третьей земле, между российских снегов, что заставляло искать и забывать о роковом памяти проклятий. Вопрос был… простой. Но с острыми краями. Возьмешь, не подумав — вонзится тебе в кожу, и ладонь уже не разомкнешь. Будут некрасивые раны, будет некрасиво вытекать кровь… Эстер помотала головой. Темнота в комнате и пляшущий огонек свечи искажали ее зрение, а уставший разум соскальзывал в сон, рисуя странные картины. Оне невольно посмотрела на свои ладони — чистые. Нет багровой крови, нет страшных черных вен. А руки Николая она, кажется, даже и не видела. Осторожные, теплые, холодные, уверенные — всегда за черной плотной тканью перчаток, за букетом, касаниями губ и комплиментами. Если бы капитан был здесь, если бы снял перчатки и протянул ей ладони — она бы, наверное, коснулась их, аккуратно-нежно, прочитала линии судьбы и жизни на внутренней стороне, проследила бы взглядом голубоватые, чистые вены. Он бы улыбался ей, а она — ему. Они бы улыбались по-особенному, так, как он улыбается только морю, а она улыбается только магии. А потом Николай прикоснулся бы к ее лицу. Или это она сама прижалась к его ладоням? Все это так тихо, радостно и сокровенно. Взгляд опять упал на ягоды. Боярышник — испытание, вопрос, май. Пронесши его через зиму и вьюгу, Николай выдержал испытание. Вопрос — отпустит ли она? Или будет хранить так же бережно и непреклонно, как он хочет хранить ее саму? Руки сами собой сжались вокруг тонких веточек, ягоды качнулись, будто хрустальные колокольчики. Шипов не было, но ведьме не было бы жалко никакой крови. Ответ был дан, и зимняя ночь приняла его, разлившись теплом в комнате старинного особняка. А май у них будет. Обязательно будет.