Страсти в Маниловке.

      Да что такое слабохарактерность?! Нечто такое, к чему каждый относится столь по-разному, что и толком нельзя решить, хороша эта слабохарактерность или же нет. Кто-то скажет, что в слабохарактерном человеке добра больше, чем в целой группе рабочих педантов, что они люди чести и честности, что только им можно доверить душевный диссонанс, доверить распутать клубки заблудших мыслей. А кто-то скажет, что отсутствие стержня — смерть, что с такими людьми поговорить не о чем, да и как они живут, эти слабохарактерные люди? На несколько гривенок? А ведь откуда взять слабохарактерному человеку средства, ведь нет в нем той строгости к себе и к остальным, дабы вести рабочих твердо и уверенно? Да черт их знает, этих людей...        И все же как-то живут такие люди, у которых грезы стоят на порядок выше реальности. Живут они, в мыслях рисуя красивые беспечные узоры, что не имеют никакой грубости этой реальности. Не принимают они ни грамма суровости внешнего мира, лишь беззаботно отмахиваясь от них ладонью и закрывая глаза на всякую проблему, что занозой сидит, гниет, но и вытащить ее слишком больно. Ведь действительно, зачем же решать проблемы, если есть такое понятие, как плыть по течению? Зачем бултыхаться в безграничном море жизни, чья капля столь солёная, что рот сведет только так? Да незачем, ибо приятнее романтизировать эту жизнь, глядеть на нее из-под розовых очей и радоваться, что ее темные когти никак не дотягиваются до твоей душенки. Ведь жизнь так прекрасна! Зачем ее срамить реальностью, превозносить ее химер, если есть то, на что можно смотреть с ребячьей беспечностью и радоваться, что день проходит как вчерашний и никакая волна несчастий не топит этот корабль?       Не стоит эта реальность ни печального вздоха, ни томной думы, что червем вьется в мыслях, порождая тревогу и апатию... Из жизни надо высасывать лишь сок, отбросы сожрет кто-то другой, кому не лень искать средь потрохов что-то нужное и важное.       — Ах, какая прекрасная философия! Какое прекрасное течение мысли, полет души! — воодушевленно проворковал барин, умиленно прижимая белые ладони к груди. — Как бы было хорошо, если бы кто-нибудь эту мысль... выслушал?       Господин с трепетом потер ладони друг о друга, сладко улыбаясь, да так сладко, что каждый бы смутился от такой улыбки. Но, похоже, он был очень счастлив, этот господин, а бывает ли он вообще печален? Бывает хоть когда-то день, который проводился не в праздности, а в таких томностях, таких душевных разладов, что и жить-то не хотелось вовсе? Очень вряд ли, ведь голубые глаза мужчины горели сахаром, небесным благословением, что отражалось в голубом цвете глаз. Сам Бог решил, что этому человеку жить в инфантильном счастье!       Выглядел, как ангелок, весь беленький, волосами светленький, глазами голубенький, и такой хорошенький-прихорошенький, что всякая дама кидала неравнодушные взгляды на такого симпатичного мужчину. Да и как не взглянуть? Душевная его доброта так и окутывала густым облаком, душила, так душила, что порой отстранишься и убежишь от этого воплощения нежности и ласки. Бывает, Творец сделает человека грубым и неотёсанным, словно топором вырубая черты лица и нрав, а бывает, что наоборот, так ухитриться, так ножичком вырежет, здесь подровняет, здесь добавит краски, что выйдет человечек таким точеным, таким прекрасным, что весь мир ему улыбается лишь из-за его небесной красоты. Только вот Боженька знатно перестарался в нашем герое — Манилове Василии Сергеевиче, столько хорошего в него вложил, что сосуд лопнул и теперь был пуст он безвозвратно.       Манилов тонкими пальцами вбивал табак в трубочку, тихонько напевая мотив себе под нос. Заправив трубочку, он всеми легкими вдохнул густого дыма и неторопливо, маленькими толчками, выдохнул из своих легких, ощущая приятную пустоту в мыслях.       — Да, хороша философия, — еле слышно шепнул он. — недурно было бы ее записать где-нибудь... Или пригласить кого-нибудь к себе? Да, надо бы, надо...       Он задумался: кого можно пригласить? Думал-думал наш Манилов, но толком ничего не надумал, снова свернув в мысленных лабиринтах на такие темы, что давались его душе ветренно легко.       Тянулось время, секунды за секундами, дым выпускался все реже и реже, а взгляд, опьянённый этим же дымом, становился окончательно опустевшим, никакого веса не имели эти голубые глаза. Они были так прекрасны, в них можно было смотреть так долго, но из-за пустоты и мелочных думок, что даже мыслью язык не поворачивается назвать, становилось невозможно глядеть в них.       От идиллии Манилова оторвал далекий звон колокольчиков экипажа. Мужчина встрепенулся, нахмурился на миг, а после поднялся и направился вон из своей любимой беседочки. Он шел вальяжно, вышагивая с особым вниманием каждый шаг, точно джентльмен!       Какого было удивление этого джентльмена, когда вместо какого-нибудь старого приятеля по службе или какого-нибудь хорошего чиновника приехал никто иной, как Ноздрев. Блондин с кривой и неискренней улыбкой взглянул на другого барина.       — Ба! И здороваться не идёт, гляньте на него, а!       Василий двинулся ближе, и грубые руки сжали его со всей силы, что он зажмурился и слегка скривился. Терпкий запах алкоголя вперемешку с дешевым одеколоном создавало такое неприятное амбре, что нежная натура блондина завяла, а руки двинулись в слабом сопротивлении от таких интимных объятий. Александр оставил крепкое безе на его щеке, улыбаясь во все свои белые зубы. И как они сохранились в его челюстях с таким распутным образом жизни?       — Ты бы знал, как я на тебя зол! — вдруг с игривым упором воскликнул Ноздрев.       — Отчего же?       — А ты, свинтус эдакий, не заедешь ко мне, — начал перечислять кареглазый, обнимая блондина за плечи и ведя его в поместье, — даже здороваться не хочешь!       — От чего же не хочу? Хочу!       — Так поцелуй меня, душа моя!       Василий встал в ступор, глядя на довольную гримасу этого человека. Он поджал губы, задумавшись, а хочет ли он вообще касаться его? Черт знает, какая зараза в этих бакенбардах живет! В Манилове появилось сомнение, но недолгое, отсутствие всякого стержня давило его и качало, словно тонкую берёзку. Василий оставил очень легкий, еле ощутимый приветственный поцелуй и тут же резко отстранился. Ноздрев потрепал его за плечи, радостно взвывая.       Александр говорил, не умолкая, ведя своего товарища медленно в кабинет. Василий слушал, слегка прикрыв глаза и думая, когда же все это кончится, ведь этот вечный гогот даже ему надоело слушать. А ведь он только приехал! Они прошли в кабинет, Ноздрев захлопнул дверь, по-барски расхаживая по владениям Манилова, словно он здесь живет несколько десятков лет. То он возьмёт что-то с полки, то небрежно окинет взглядом какой-то пожелтевший от старости документ, то фыркнет на груду пепла. Запихнул свой нос везде, где можно и нельзя, а Манилов с молчаливой миной следил за ним, словно за надоедливой мухой, с которой уже вроде и смирился, а вроде она и мешает.       — Собственно... Что я приехал-то? — наконец встал Ноздрев, уставившись на блондина.       — М-м-м... погостить? — очень неуверенно спросил Василий, теребя пояс халата.       — Да ну! Какие гостить?! Ты даже мадеры не предложишь, да что уж мадеры, чаю даже не нальешь! Вот пеплища напыхал, а трубочку набить не прикажешь! Дорогому гостю, между прочим!       Василий похлопал глазами от внезапного бурного возмущения Ноздрева, чувствуя след стыда в груди.        — Как там твоего, Захар? Иль нет... Порфирий?! А, тьфу ты Господи, какой Порфирий, это у меня Порфирий. Как твоего-то звать?! — щелкая пальцами, докучал Александр. — Прошка? Митрофан?       Так продолжалось бы вечно, пока Ноздрев не перебрал бы все имена подряд, но даже чересчур терпеливому и Угодливому Манилову это надоело. Он поднялся с кресла, приказал принести бутылку вина, да получше, да набить трубочку.       Ноздрев тем временем стоял в несвойственной ему задумчивости, глядя сквозь блондина. «Что ж я приехал-то?» — бубнил он себе под нос, — «Не может быть такого же, чтобы просто так? Да ну, бес попутал...» Василий повернулся, слегка улыбнувшись товарищу.       — Скоро принесут. Собственно, вы так и не надумали, что вас сюда привело? Знаете, я редко гостей вижу, как-то они у меня тут не задерживаются, — жалостливо закончил Манилов, усаживаясь обратно в свое обитое рогожей место.       —Да вот же, пытаюсь вспомнить... Ну, сейчас выпьем, так и вспомню.       Он расхохотался, то ли от своего же задорного тона, то ли оттого, с каким озабоченным лицом сидел Манилов. Блондин его не понимал, лишь махал ресничками да теребил поясок халата, пытаясь понять, что эта бестия тут забыла. Он ждал гостей, но этого гостя... предпочитал не видеть. Как-то противна была ему эта бойкая натура, слишком в нем огня. Слишком много его было в принципе, был он таким агрессивным и неумолимым, что изящная натура блондина быстро комкалась в его медвежьих лапах.       Принесли вина, хорошей закуски, и мужчины сели откушать. Ноздрев оценивающе глянул на вино, кривая ухмылка змеей разверзлась на его лице.       — Другое дело, друг мой, так бы сначала, и я бы тебе сразу сказал, зачем меня сюда Бог послал.       — Так зачем же вас Бог сюда послал? — деловито спросил Манилов, сделав глоток красной жидкости.       — Я скотину встречать шел, а Бог вас мне послал.       Ноздрев расхохотался, хватаясь за крепкий живот. Василий прокашлялся, постарался выдавить смешок, но получилась лишь самоуничтожающая улыбка да виноватый взгляд.        «Это шутка была, да?» — подумал он про себя.       Он постарался не вникать в этот очень смешной анекдот, лишь подлил вина в бокалы, да краем глаза взглянул, как Ноздрев все старается отойти от своей минуты славы. У бедного аж собрались слезы в краешках глаз.       — Ладно, не обижайся, я сюда вот по какому делу-то...       Василий поднял на него взгляд, желваки играли на его лице, а ладони уже были знатно мокрыми. Он так искренне желал, чтобы он ушел, что даже сидел в полном напряжении.       — У тебя как сейчас с средствами? Хорошо с деревни получаешь?       Брови Манилова вопросительно изогнулись.       — Ну... Достаточно, чтобы жить хорошо. А что?       — Да вот, братец, дело-то какое, — он поднялся и подошел к Манилову ближе, хватая рукой за плечи. — Деньги нужны, хоть убей, брат, нужны.       — И?       — Дай в долг. Клянусь! Отдам все в ближайшие сроки, как хлеба продадим. Нужны, брат, очень нужны! Василий покосился на него, краем разума размышляя: а есть ли у него вообще сейчас деньги?       — Сколько нужно?       —Тыщенку, пущий пустяк! Говорят, что душ у тебя с четырехсот, для тебя это как два пальца об стол!       Манилов вскинул брови и поднялся с кресла, возмущенно складывая ладонь на груди. Ноздрев в свою очередь опустошил бокал вина и вопросительно уставился на Василия.       — Тысячу? Уж извините, но мне кажется, это крупно для долга. На кой вам черт эти деньги?       — Значит, давать ты мне деньги не собираешься? — с затишьем чувств спросил Ноздрев.       Даже Манилов почувствовал угрозу, исходящую от этой обманчивой фразы. Василий видел, как напрягся поддатый Ноздрев, с каким огнем в глазах он глядел на него, как его ладони постепенно сжимались.        — Ну так? — повторил Александр. — Ты мне в долг даёшь?        Ноздрев сделал резкое движение, дабы налить себе еще вина, а Василий испуганно вздрогнул и проморгался.       — Дорогой мой, у меня нет таких средств, — ласковым шепотом ворковал Манилов, чтобы успокоить вспыльчивого собеседника. — Я могу дать, но явно меньше.        Александр выпил, косо поглядывая на блондина, а после пальцем грубо тыкнул на бутылку.       — Не вино, а квас. Поишь меня незнамо чем, другу своему сердечному не можешь занять!        Василий опустил глаза в пол, уже потеряв всякую надежду понять логику этого человека. То ему нравится питье, то не нравится...        «Когда ж ты уедешь-то?»        Ноздрев в это время бранился так, что Манилов и вовсе впал в ступор. Алкоголь на него так повлиял или же он сам по себе такой... нетрадиционный человек?        В какой-то момент Ноздрев умолк, упялив карие глаза на низ Василия. Блондин опустил взгляд, но все было прикрыто, и сказать, что там видно непотребство его тела, нельзя было, но на всякий случай мужчина посильнее укутался в халат, тем самым подчёркнув худую талию и широкие плечи.        — Много в тебе женского, брат, — прохрипел Ноздрев. — Чересчур.        — С чего это?       — Ну ты погляди, какой зад у тебя!        — Что ты несешь?...        Василий даже оторопел от такого замечания, а Ноздрева видимо никак не волновала его реакция: он грубо схватил Манилова за шиворот и оттолкнул от стены, а после и вовсе оставил грубый шлепок на его заднице. Василий хотел возразить, защитное чувство щитом встало у него в груди, но даже здесь его слабохарактерность не дала ему выбраться. Ладонь Ноздрева оглаживала его плечи, постепенно спускаясь к талии, а после резко прижимая к себе.        — Ты посмотри, даже ухоженный, как баба, — совсем тихо шептал кареглазый. — Ты гляди, как бы тебя не спутали...        Василий удивленно уставился на него, но ничего не ответил, найдя поглаживания по пояснице и талии довольно приятными, что никак не вязалось с чувством униженного достоинства в душе. Как так можно, спутать с женщиной? Он же совсем на нее не похож, хотя если сбрить усы...        — Как же можно?...        Но Ноздрев не отвечал, уже обеими руками оглаживая талию, а после с некоторой собственнической силой схватив за бедра. Василий слабо оттолкнул его от себя, зажмурился, но при этом краем разума понимал, что даже такой ужас доставлял ему унцию блаженства. Его требовали, его хотели... неужели.        Но, желания Ноздрева с Маниловым пересекались лишь в ожидании некоего действия, ощущения же испытывались совсем разные. Александр, впав в некий транс, нашел довольно возбуждающим касаться белого, аккуратного тела, словно действительно перед ним была девушка с плоской грудью. Его разум отяжелел, взгляд потупился от выпитого алкоголя, а желание приласкаться, получить то низменное удовольствие становилось больше. Ноздрев резкими движениями развязал халат на Манилове и распахнул его, хищническим взглядом рассматривая симпатичное тело, что даже не имело намека на пушок на груди. Не было в Василие той мужской силы, не имел он мужицкой грубости, а был словно лебедем — изящным, тонким и аккуратным.        — Ба-ба-ба, вот это уже довольно неплохо...        Василий уже давно не смотрел на него. Его глаза были плотно закрыты, лицо поддалось густой краскою, а руки сжались по бокам в кулаки. Смущение, страх, унижение — все кипело в нем одновременно. Он не хотел видеть, с какой жадностью его трогал и оглядывал крепкий мужчина, а особенно не хотел осознавать, что ему нравится это ощущать.        Ноздрев оставил свои руки на крепких ягодицах, утыкаясь лицом в изгиб изящной шеи. От него так приятно одеколоном, мылом и табаком, что Александр с минуту просто вдыхал этот ласковый шлейф, что был ощутим лишь на самом кончике осознания; чтобы его услышать, нужно было делать пару хороших вздохов и медленно выдохнуть воздух. Белые клыки его впились в кожу, оставляя метку, дыхание опаляло Манилова, что уже змеей вился в его руках.        — Баба...        Василий всхлипнул, ощущая грубый натиск на свою шею. Теплый язык касался свежих следов, облегчая легкую боль; Ноздрев царапал его нежную кожу зубами, прежде чем впиться в нее и оставить хороший засос, заставив Манилова дернуться.        — О Боже!        — Тише...        Александр поднялся выше, к красному от смущения и возбуждения уху. Высунув кончик языка, он провел по самой кромке, а после смачно проведя им по всей плоскости. Словно ищейкой, Ноздрев впустил язык внутрь, а сам ухмыльнулся, ощутив дрожь тела рядом.        Он отстранился от него, напоследок с удовольствием пососав мочку уха. Горячие от похоти глаза впились в невинные голубые, но точно ли они были невинны? Манилов был смущен, унижен, подавлен, но не без удовольствия. Его грудь неспокойно вздымалась, а ладони впились в одежду Ноздрева, слегка дрожа от напряжения.        Резкими и нетерпеливыми движениями Ноздрев снял с себя кофтан, а после и рубашку, предоставляя себя взгляду Василия. В отличие от последнего, он имел густую поросль на своей груди, да и был так хорошо сложен, что Манилов нетерпеливо вздохнул, тут же прижавшись к крепкой шее. Лишь слившись в горячих объятиях, Василий почувствовал какое-то блаженство, горячее желание, что ни с чем не было сравнимо. Не ощущал он никогда такого желания к постороннему, никогда не хотел он объявить его своим самым низменным и естественным действием.        Белая ладонь опустилась ниже пупка, резко расстегивая несколько пуговиц на штанах, а после запуская ладонь туда.        — Ты решил меня погубить? — с насмешкой спросил Ноздрев.        — С каким удовольствием...        Василий целовал его шею, его широкие плечи, оглаживая напряженный в брюках член, при этом уже позабыв о всяких правилах, даже природных.       Не прошло и нескольких минут, как Ноздрев содрал с себя всю одежду, забыв об стыде и страхе. Оба тела горели так сильно, что уже буквально нуждались друг в друге, дабы хоть на момент остыть. Рот блондина был занят основательным захватом: язык Ноздрева ласкал его десны, нежно водил языком по небу, прежде чем сплестись с языком Манилова. Крепкая ладонь держала голову за светлые волосы, не давая отстраниться ни на миг, даже когда всхлипы и вздохи становились громче. Белые зубы Александра нещадно покусывали нижнюю губу блондина, второй ладонью сжимая тонкую талию.        Нет, признаки приличия были забыты в этом кабинете. Вот, Ноздрев хватает его под бедра и небрежно усаживает на стол, вот блондин жмется к Александру, уже не сдерживая развратных звуков, что исходили из него каждый раз, как кареглазый касался его.        — Так, тише, — шепнул Ноздрев. — Не рыпайся.        — Я не могу...        Александр схватил Василия за шею, пригвоздив к столу, устраиваясь поудобнее между смущенно расставленными ногами. Обхватив ладонью свой налитый член, он прижался головкой к приветливой дырочке и довольно ухмыльнулся, завидев, как Манилов выпучил глаза и испуганно схватился за руки верхнего.        — Расслабься, иначе тебе же будет хуже.        Опасный рык нисколько не успокоил несчастного блондина, лишь сильнее напугав его, но он постарался расслабить нижнюю часть тела и выдохнул.        Ноздрев медленно толкнулся, по лицу его было заметно, что он был напряжен до ужаса, дабы не сорваться, словно собаке с цепи, и не ворваться в его тело. Василий хватался за его плечи, как за спасательный круг, старался дышать глубже, как говорил ему Ноздрев, но получилось... не очень. В любом случае, когда головка члена упёрлась в простату, Манилов не смог сдержать блаженного стона и выгнулся спиной, плотно прижимаясь к крепкой груди верхнего.        — Боже! — на выдохе просипел мужчина. — Вот сейчас было очень хорошо!        Ноздрев в ответ лишь посмеялся и дернул бедрами дальше, наблюдая, как Манилов под ним утопает в блаженной дрожи.        Толчки ускорялись, тела были горячи до невозможности, пот проступил на лбу Ноздрева, а его рычащие фырканья смешались со стонами довольства. Василий отдавался ему с безрассудной самоотдачей, обхватив его талию своими ногами, а шею — руками. Он шептал слова благодарности, постоянно они обрывались стоном или тихим всхлипом; удовольствие опустошило всякую возможность думать.        Ноздрев молчал, пыхтя над ним, стараясь выдавить из него как можно больше громких вскриков. Лишь когда поясница окончательно задубела, он вошел в его тело по самую рукоятку и впился в губы жадным поцелуем, проталкивая язык в горячий рот. Манилов запустил ладони в густые кудри своего партнера, слегка сжимая их и лишь глубже вбирая его в себя. Казалось, его главной целью было съесть Ноздрева.        Пару последних толчков обвенчались громким рыком Ноздрева, что не смог удержать своей мужественности. Его лицо скривилось, а тело напряглось, как струна, пока все ещё узенькая дырочка выдаивала из него все, до самой последней капли. Василий тяжело дышал, его рука быстро метнулась к собственному члену, начиная мощно и быстро ласкать его. Оргазм не заставил себя ждать и с жалким всхлипом Манилов извергся, откинув голову назад.       Александр смотрел на него, рассматривал раскрасневшееся лицо, смотрел, как опухли от безжалостных поцелуев губы, как ноздри хватали воздух, а брови еще сильнее изогнулись, делая взгляд голубых глаз таким ангельским. Василий еще не скоро открыл глаза. Лишь когда сердце перестало биться об ребра, словно дикая птица в клетке, он распахнул ресницы и взглянул на мужчину над собой. Он положил тонкую ладонь на щеку Ноздрева и нежно погладил скулу большим пальцем.        — И как... к этому относится? Что это было? — шепотом спросил Манилов.        — Ну, — Александр задумчиво отвел взгляд и слегка нахмурился. — Я не знаю, но с тобой было поинтереснее, чем со всякой кокеткой.        Василий воспринял это как комплимент и улыбнулся, продолжая пальцами ласково расчесывать густые бакенбарды. Ноздрев слегка приласкался к его руке, как коты обычно ластятся к хозяевам, но не отводил взгляд от него. Василий ощущал себя, словно приручил какого-то дикого зверя, с невероятно пылким сердцем и огромной силой... причем не только в руках.        Прошло полтора часа. За это время Манилов успел освежиться в ванной, привёл себя в порядок после такого бурного времяпровождения и направлялся в кабинет, где все еще сидел Ноздрев. Открыв дверь, блондин хмыкнул, завидев, что тот даже не потрудился накинуть на себя халат после ванны, лишь курил трубку, глядя в открытое окно.       — От чего так задумчив?        — Да черт его знает.        Александр повернулся к нему и сел в ближайшее кресло, затягиваясь густым облаком дыма. Выпустив его из ноздрей, он поманил пальцами к себе пришедшего. По своей мягкой натуре, а так же и потому, что хотел провести с ним больше времени, Василий подошел к нему. Кареглазый схватил его за воротник халата и наклонил к себе, медленным движением языка облизав пухлые губы.        — Сними халат, он тебе не к лицу сейчас.       Василий молча повиновался, скинув голубой шелковый халат со своего тела. Дальше — нажим волосатой руки на белое плечо, молчаливый приказ опуститься. Естественно, и этому приказу повиновался блондин, удобно устроившись между широко расставленных ног. Его тонкие пальцы игриво пробежались по коленке и выше, заставив брюнета слегка вздрогнуть. Схватив узкий подбородок Манилова, Ноздрев повертел его лицо, рассматривая и профиль, и три четверти, а после негласно пропихнул в полуоткрытый рот свой большой палец. Василий удивлённо уставился на него, но понял свою задачу и с энтузиазмом стал посасывать палец, глядя тому в глаза.        Ноздрев возбуждался от вида того, как белокурый кудрявый ангел с улыбкой сосал палец, а теплые ладони скользили все выше, уже невесомо касаясь набухающего члена. Александр чувствовал, как его виски пульсируют, как тело напрягалось, а голова снова пустеет в ожидании самых нежных и приятных манипуляций, что были на свете.        Губы разжались, прижимаясь к животу, покрывая его низ мелкими поцелуями. Василий спускался ниже, по так называемой «дорожке к счастью», что обозначала рост волос от пупка до лобка. Как только Манилов опустился, мощная ладонь схватила за белые кудри и уткнула носом в густые волосы внизу живота. Набухший член прижался к узкому подбородку, пульсация уже была слишком ощутима, чтобы ее хоть как-то игнорировать.        Василий не сопротивлялся ни капли, вдыхая мускусный запах доминирующего мужчины, и не сопротивлялся, когда его так же резко отстранили. Голубые глаза не без интереса рассматривали набухший и готовый член, но уже через пару мгновений Ноздрев стал аккуратно насаживать его рот на себя. Солоноватый вкус появился на языке, Манилов старался принять его, но Ноздревым двигала уже только похоть. Он толкнулся внутрь, слезы прыснули из голубых глаз, Василий закашлялся и со слезивой жалостью посмотрел на партнера.        Еще одна попытка не увенчалась успехом, но только вот Александр уже не дал Василию отстраниться и лишь с грубостью толкался до тех пор, пока несчастный не смог приспособиться и принять всю длину. Слезы текли по щекам, нос шмыгал каждую секунду, а алые опухшие губки крепко держали длину в себе. Этот вид умилял и восхищал кареглазого развратника, что не смог удержаться и ласково погладил блондина по голове.        — Умничка... Молодец...        Глаза Василия затрепетали, радости не было предела. Он и сам ощутил некоторую гордость от того, что смог принять всю длину, но радость продержалась не долго, ибо Ноздрев еще не закончил со своим несчастным подчинённым. Схватив за белые патлы, он мерными толчками вдалбливался в него, наслаждаясь слезами из голубых глаз. Манилов толкался, старался отстраниться, но Ноздрев перестал лишь тогда, когда оприходованное горло затопило каплями спермы.        Манилов дёрнулся, как раз в этот момент его отпустили, заразившись сильным кашлем. Его тело тяжело содрогалось от боли, но душа была приятно чиста. Сплюнув пару раз на пол, он смог успокоить свое дыхание и с легкой улыбкой взглянул на Ноздрева. Низ лица был перемазан в следах спермы, слюней и слез, но рот улыбался искренне. Его востребовали, он уже не был так пуст, как раньше.        Философия проста — слабохарактерность порождает насилие, стоит лишь умолчать, стерпеть, принять, смириться, как эта, казалось бы, хорошая вещь, становилась чем-то столь плохим, что мириться приходиться не одному человеку, а уже огромной группе людей. Стержень должен воспитываться с самой юности, нужно заставлять себя быть несколько педантичным, ибо на доброту посягают все, и быть вечно добрым и считать свою слабость за добрый дух — нельзя. Порой стоит огрызнуться, ощетиниться, зато быть счастливым и не униженным в своем праве. Сила, есть счастье, стоит лишь научиться направлять ее в нужное русло.