Птице — небо, человеку — смерть. Звёзды все принадлежат богам.

И откроется на страшном суде,

что единственным смыслом жизни на земле

была любовь

Пустота, пустота, ничего не видно и не слышно, как будто он взлетел на уровень невесомости и единовременно с этим погрузился в воду, уши заложило, лишь слышен бесконечный белый шум, а в глазах рябит пустота, перебиваясь белыми-чёрными сполохами, как тогда в башне «Вместе», когда случилась та паничка и он понял, что рядом всё это время был не Олег. Олег... Олега вообще не было рядом, уже давно. Олег умер уже давно. Олег умер в Сирии. А вместо него всё это время рядом находилось это существо. Серёжа не знал точно, как это называется и чем (или кем) является. Всё происходящее в воспалённом разуме казалось чем-то нереальным, такого не бывает ведь... Когда в детстве отражение в зеркале не двигалось, не меняло выражение лица, а глаза у него почему-то становились жёлтыми, когда сны путались с явью, а рисунки из альбомов ночью говорили с ним, высовывали из-под кровати свои чёрные руки-крылья, и существо с его лицом склонялось над кроватью; когда накатывали приступы тревоги ниоткуда, когда он думал о семье и плакал, а через пару секунд находился абсолютно в другом месте с непонятными предметами в руках. Серёже было откровенно, по-детски страшно. Но со временем, когда он привык, пришли мысли, что это даже помогает, а у него и не было тогда альтернативы. Что это страшное существо, чёрная птица с жёлтыми глазами – друг, она пришла спасти его. От одиночества, от трудного, непроглядного детства. Там детям нельзя оставаться детьми. Тогда Серёжа начал путать сны и явь, стал верить в это, но он был маленьким ребёнком и не подозревал, на что всё это в самом деле тянет. Не понимал и в тот момент, когда спасал собаку от мальчишек-живодёров. Правда почему-то опять совершенно вылетело из памяти, как он с ними справился, помнилось только, что пришёл друг, он, всегда в такие моменты каким-то образом оказывался рядом. И снова эта успокаивающая пелена, хлопки крыльев только слышно, и вот он уже далеко, мальчишек нет, а пёс игриво прыгает к рукам. Друг – Птица – вновь помог ему. И было уже и не так страшно. А потом пришёл Олег. Однажды, зимним утром, на каком-то неинтересном уроке – ну конечно, в семь утра какие вообще уроки могут быть интересными, кто придумал это расписание – когда Разумовский сидел себе спокойно возле окна: он только осмелился снова вытащить из-под стола тетрадь, где чёрным и оранжевым карандашами, резкими отрывистыми росчерками рисовал образ, сопутствующий ему с детства; в то зимнее утро в класс вошёл Олег. Его привела их воспитательница, и Серёже тогда сразу почему-то пришло в голову, что раз это она, значит мальчик будет не просто одноклассником Серёже. Он будет жить в детдоме, потому что воспиталка из детдома. Почему-то не хотелось в тот момент всматриваться в одежду или какие-то ещё глупые детали, которые обыкновенно замечаются его ровесниками в новых людях. Которые все рассматривали в нём, когда он пришёл сюда. Слушать болтовню той воспиталки. Почему-то сразу взгляд приковался самовольно к карей радужке и теплоте, скрывающейся в тех зрачках. И показалось, что этот мальчик даже улыбается ему. Повеяло ранней осенью или поздним летом от этих его глаз. И вспомнились те, другие, ярко-жёлтые, которые тоже согревали, но не так – те, жёлтые глаза как будто опаляли. И сразу же потерялись на фоне этого приятного тепла, что откликалось на него добрыми смешинками. Тогда ему ещё подумалось: если этот мальчик к ним в детдом, почему он улыбается? Разве тут возможно улыбаться? Тогда Сергей не понял, почему, из всего класса, Олег сел сразу с ним. Потом уже Олег ему расскажет сам, что точно так же как будто сердце приковало к рыжим волосам до плеч, незабудковым глазам и фиолетовому свитеру. А ведь Серёжа даже и не думал о деталях своей внешности в таком ключе, что они могут приковывать внимание. Его всегда дразнили за рыжину и били за длину волос, вымещая предрассудки. Дёргали, грозясь порвать, за слишком яркий свитер. Олег был единственным человеком, который посмотрел тогда с теплом и без предвзятости. А ещё был очень сильным внутренне, раз не обратил внимание на всё это со стороны других ребят. И защищал его от них. Больше никто ни разу не дёрнул Серёжу безнаказанно. А Птица с того дня почему-то не приходил так часто. И почему-то начал пугать в свои редкие теперь появления. Серёжа раньше и не думал, что его давний друг может быть страшным. Не было альтернативы, здоровой, искренней и настоящей дружбы, чтобы сравнивать. Не за кого было волноваться. А когда на соседней койке спал Олег, а Разумовский видел над собой склонившуюся снова хтонь, становилось действительно не по себе от жути. Как будто раньше не было заземления, такого своеобразного маячка, связывающего с реальностью, которым стал Олег теперь. Его существование в принципе рядом напоминало о том, что присутствие прежнего друга сложно расценить как возможное или нормальное явление. А Птица на такие мысли видимо обиделся тогда и, что пугало маленького Разумовского больше всего, стал смотреть на Олега с ненавистью, иногда говорил плохие вещи, которые Серёже не хотелось даже мысленно озвучивать. А когда дошло до того, что Серёжа стал давать отпор, Птица начал пугать его ещё сильнее, посылая сны, после которых мальчишку била лихорадка. Он тогда сильно кричал и минут тридцать ещё не мог привести дыхание в порядок, чем будил Олега на соседней койке. Было очень сильно стыдно, но, как ни странно, новый друг никогда не высказывал претензий, сначала разговаривая с ним ночами, чтобы успокоить, а позже пересаживаясь на его постель и обнимая, потому что сны становились всё страшнее и реалистичнее, иногда – видения даже, среди бела дня. И простые разговоры уже не помогали. Со временем, с такой вот своеобразной терапией, которая удавалась Волкову удивительно удачно, и при этом неосознанно, Птица отступил. Иногда Серёжа всё же чувствовал его присутствие, но глубоко в своём сознании и больше не так часто. Спустя какое-то время, когда им было больше лет, а в головах – всё больше понимания жизненных законов, стали появляться навязчивые мысли, не дающие покоя, выводящие из строя иногда. Сергей не мог сосредоточиться на мыслях об учёбе, всё больше было размышлений о бесполезности всего происходящего, несправедливости и беззаконии. Он видел всё творящееся в мире, и первое время Олег опять-таки спасал, напоминая о своей поддержке, говоря всегда о том, что даже если жестокий и злой мир пойдёт против Серёжи, на его стороне всегда останется Олег, что он во всём поможет и нет ничего непоправимого. А ещё через какое-то время Олег ушёл служить. И с его уходом Птица как будто бы почувствовал дозволенность, стал приходить чаще, а мысли стали всё навязчивее. И снова появились те провалы в памяти, когда в отсутствие Олега рядом Серёжа засыпал в своей квартире, а рассвет встречал абсолютно в другом месте. Он совершил тогда очень глупую ошибку – решил не волновать Олега «своими проблемами снова». Не рассказал о происходящем. А когда тому предложили службу по контракту, они сильно поругались. Серёжа понимал, что не может удерживать Волкова рядом с собой всё время, тот ведь не обязан его всегда спасать, и у него есть своя жизнь. Но когда пришло осознание, что Олег уедет, что он сам выбрал не его, а службу, убивать людей, воевать... Что с ним может в любой момент что угодно случиться, что он может умереть, что Серёжа его вообще никогда больше не увидит... Что останется один и придёт Птица... Ему банально стало страшно, очень-очень сильно страшно. И он не мог в тот день сдержать себя, он допустил ту малодушную истерику, сказал все те слова, а Олег тогда ушёл. И было дальше безнадёжное, бездушное существование. Он старался следовать намеченным целям, и у него даже очень много получалось, но в истерзанной переживанием душе зияла чёрная дыра. И приступы беспамятства, навязчивые мысли, страшные кошмары стали увеличиваться. Птица начал регулярно приходить, и он был злее, уже не тем желтоглазым пернатым другом детства. Он был больше, видения он посылал всё менее реалистичные, и Серёже начало казаться, что он путает реальность, что происходящее невозможно. Психика постепенно трескалась. От Олега сначала не было вестей, Серёжа пытался узнавать всё сам, используя полученные в жизни хакерские навыки. И что-то получалось, хотя бы просто чтоб увериться, что Олег жив. А потом Волков вернулся. Но это был уже не тот светлый кареглазый мальчик, которого он встретил зимним утром в школе. Война изменила его друга, но даже таким Сергей готов был его принять. Главное, что с его приходом пропал Птица. А навязчивые мысли стало возможным высказать кому-то, не нести одному на своих хрупких плечах всю несправедливость человеческого бытия. А Олег пообещал решить проблемы. Сергей на пару месяцев забыл о всех тревогах, но потом они хлынули на него лавиной с новой, небывалой ещё силой. Все убийства в городе... Их совершал Олег...... И тогда Сергей скатился в первобытное отчаяние, какого ещё никогда не испытывал раньше. Он готов был рыдая умолять Олега прекратить убийства. Он готов был ползать на коленях. Он не узнавал Олега абсолютно, ему не верилось, что тот мог совершить всё это. А ещё меньше ему хотелось верить в это равнодушие, с которым с самого момента своего возвращения из армии Олег на него смотрит. Он отказывался верить в то, что он вообще умеет так смотреть, его Олег, который в детстве не мог вынести всхлипов на кровати рядом в детском доме. Который обнимал его, убаюкивая после очередного страшного кошмара. Сергей всё чаще скатывался в истерики и панические атаки, а Олег то уходил, то равнодушно наблюдал. А потом Гром показал ту похоронку. И реальность стала трескаться, был слышен только шелест крыльев и всепоглощающий огонь. И Птица появился снова, и Серёжа больше не контролировал себя, он делал страшные вещи, он ударил Громова. Убил... Он убил. Это он убил всех тех людей. А Олега не было всё это время, его не было, это Серёже всё казалось, Олег умер. Колотило от этого всего. Хотелось перестать существовать, умереть в ту же секунду, но даже когда его воля окончательно ослабла для сопротивления и тело захватила Птица, он ощущал и видел всё, и бился в агонии. И осознавал, он всё осознавал, и от этого всего невозможно было сбежать. Он оказался запертым в собственном теле, в своей грудной клетке, бился и метался в ней. А потом был Рубинштейн. Но не успел Серёжа даже запомнить его хоть кое-как, контроль опять взял Птица, который доктору был интереснее. И наступил непроглядный мрак. Эта пытка не могла продолжаться долго, иногда он приходил в сознание, но оно путалось. Когда он был в состоянии управлять своими собственными руками, он искал любые острые предметы, что попадались под руку, хотя в мягкой со всех сторон палате это было не так просто. Однажды он даже умудрился перегрызть артерию на своей руке зубами. Много крови потерял, но врачи его спасли. Для чего? Чтобы новые опыты ставить? Он устал, он так устал, ну кто бы знал. И в какой-то из моментов, он уже не помнил, когда это случилось, сознание его полностью отстранилось в пустоту, заволоклось туманом и белым шумом. Так было проще, так он хотя бы ничего не чувствовал и не осознавал. Лучше уж мучение в неведении, чем осознание неотвратимости всего содеянного и произошедшего. Чем осознание чувства свалившейся вины и горя от потери. А демону, захватившему слабое тело невинного когда-то уже давно ребёнка, от этого лишь проще. Больше ведь никто не сопротивляется и не мешает.

***

Как бы ни старался Олег игнорировать все мысли о неправильности того, что натворил, оправдывать свой уход в армию, становилось со временем только хуже. С годами он утратил всю романтику, первое время навязанную ему «гражданским долгом» и «защитой родины». И осознал, что нет в оружии никакой романтики и не было никогда, а он обманывался. Он не писал Сергею специально, не выходил на связь и убеждал себя же самого в правильности своих действий. Потому что видел для него светлое будущее, Серёжа вообще был для него истинным светом, а сам он - кое-как, то ли тлеет, а то ли дымит. Он любил Серёжу всегда, если вдуматься, и видел эту зависимость обоюдную, и не хотел тащить Серёжу за собой вниз, потому что сам не был никем выдающимся, а у Разумовского большое будущее. Ещё с детдома он был особенным, каким-то утончённым, а Олег всегда выполнял роль грубой силы, всегда решал проблемы жёстко и радикально, порой даже стыдно было за свои деяния перед возвышенностью Сергея. Тот казался настоящим ангелом в этом страшном и жестоком мире. А Олег самому себе казался способным лишь на жестокость и насилие. Отвращение к себе и обожание, даже благоговение какое-то перед Серёжей постепенно вылились в стыд, он начал считать, что недостоин находиться рядом с ним, держит его на месте, привязывает к земле. В его философии все люди были разными и каждому было предначертано своё. Птицам – небо, человеку – смерть. Все люди смертны, но не Серёжа, ему ведь суждено летать. А Олегу – ползать, но он тянет за собой Серёжу. Себя Волков считал лишь человеком, и когда шёл на службу, понимая риски, был готов положить жизнь. Но он считал себя обязанным находиться на своём месте. И он не связывался с Серёжей, но регулярно следил за ним по новостным сводкам. Благо тот был известной в Петербурге личностью. А потом была та бомба. Когда случается такое, погибает столько товарищей и людей случайных на твоих глазах, а ты мало того остаёшься жив, так ещё и отделываешься лёгкими последствиями - начинаешь сомневаться во всех своих представлениях о мире в целом. И в своём атеизме, в частности. Если бога нет, то кто тогда уберёг его в ту минуту? Проснувшись в госпитале полностью здоровым, Олег действительно засомневался. Он своими собственными глазами видел разорванное в клочья тело рядом стоящего солдата. На том же расстоянии от этой бомбы, что и он. Эти мысли можно было бы свалить на синдром выжившего и птср, но Волков чувствовал себя совершенно адекватно. Просто в несколько секунд размышлений и воспоминаний пересмотрел все свои жизненные взгляды. Когда его выписали, начальство сообщило, что все родные считают его мёртвым. Он не знал тогда, как относиться к этому. Серёжа, спустя столько времени в молчании, получил от него похоронку. Как он там после такой вести? Олег полез в интернет сразу же, как появилась возможность. И нашёл новости и фотографии успешного миллиардера-филантропа, открывающего собственную соцсеть, ремонтирующего детский дом. Всё у Серёжи хорошо. Он в очередной раз уверился в прописной истине. Птице – небо, человеку – смерть. Все мы смертны. А звёзды все принадлежат богам. В тот день Олег Волков и стал Призраком. После был бесконечный мрак, одна бессмысленная битва за другой, он потерял счёт войнам за чужие лживые идеалы. Столько людей на его глазах разорвало бомбами, добило пулями в череп. Он стал терять свою человечность, начал забывать, что единственным смыслом жизни на земле всегда была любовь. Он сам лишь элементарная частица, ребёнок полураспада. И когда сталкиваешься лицом к лицу с закатом чьей-то вечности, а сам остаёшься жив… Внезапно приходит желание причаститься, даже если не веришь в людей уже, даже в тех, кто служит Богу. И много этих богов в мире, люди ведь верят в разных, а сам он до сей поры вообще ни в кого не верил, хочется причаститься перед самим Господом богом, а не перед его служителями. И однажды, на одном из заданий он находит деревенскую церквушку, совсем уже заброшенную, где-то далеко в красиво цветущей летней Сибири. И на фоне этой первозданной чистой и светлой красоты под ярким опаляющим и греющим всё солнцем осознаёт, насколько же грядущее темней тысячи лун. И наступает какое-то подавленное состояние, не приходит ожидаемое так освобождение, становится даже тяжелее от всего, как будто вся боль увеличивается в тысячу раз и начинает давить на него со всех сторон, сжимать и плавить. И льётся из его гортани каким-то диким, звериным, волчьим воем. Он падает на цветущую землю возле этой старой церкви, впервые за много лет переставая контролировать свои действия, потеряв этот контроль. Преклоняет своё чело, все грехи падают на его голову, как гильотина, и даже хочется, искренне, чтобы прямо сейчас отрубили бедовую эту голову. И он впервые за всю долгую взрослую жизнь заплакал. Так по-детски, всхлипывая и скуля, сгибаясь в три погибели и обнимая свои ноги, воя, сотрясаясь своим телом, чувствуя истерику всеми фибрами бессмертной человеческой души. Упираясь разболевшимся лбом в твёрдую землю и колючую траву под ним, давя своим бренным телом все те красивые цветы, что росли здесь много лет до его прихода. Он способен лишь уничтожать всё прекрасное, он что, способен только на насилие? Только на убийство? Почему, зачем он сознательно принял то фатальное решение и бросил Серёжу одного справляться с этой несправедливой жизнью и его демонами, что убивали изнутри. Для чего ушёл на эту службу? За кого? За что воюет? Себя самого ещё больше потерял. А когда тряска прекратилась, вой утих, голова как будто прояснилась и очистилась, сознание стало чистым и прозрачным, как хрусталь. Солёная влага будто бы отмыла его от всех пятен и излечила внутренние раны. Он наконец-то открыл душу нараспашку, оголил её, как нерв при удалении патологии, очистился внутри. Всё вылилось с его слезами и криками впиталось в землю. А с небес смотрело светло-голубое небо и жёлтое солнце было уже не палящим, а лишь согревающим. Он поднялся на руках, пальцами сжимая землю, а под руками были незабудки.

***

И белый голубь — символ мира,

ворона — символ отчаянья Порою знаки значимы больше, чем означаемы Нарративный тупик, как выбраться из неволи? Киваю, идея есть — и лишаю тебя символики

Теперь ты просто птица, улетай куда желаешь Я буду за тебя молиться, чтоб пережила меня...

Два потерянных ребёнка полураспада, причастившись, исповедовавшись, каждый обретает истину, каждый свою, но один при этом теряет себя во зле, утрачивает контроль над ситуацией и своей жизнью, а второму суждено это исправить, и он осознаёт своё предназначение. Понимает наконец, почему до сей поры не умер, когда люди, находящиеся рядом с ним и в тех же обстоятельствах, как мухи, вымирали. Понимает возле той заброшенной церквушки, заливая слезами незабудки. Понимает, когда возвращается на базу и видит в новостях незабвенное лицо, глаза, которые столько раз плакали при нём, человека, которого любит, но оставил. И осознаёт в то же мгновение, почему должен вернуться к нему даже с того света. У Сергея не осталось уже ничего от себя прежнего: ни любви, ни ненависти, ни жалости уже, он ощущает всепоглощающую пустоту, засасывающую трясину, и ползти уже от свалившейся на него усталости не готов. Ему не страшно, осталось лишь желание поскорее всё закончить – не важно, каким путём. Даже находясь далеко на задворках своего сознания, его разум мечется, он всё понимает и осознаёт. Существо, занявшее его тело, не даёт полностью отключиться, прокручивая перед взором раз за разом множество кровавых сцен. Обволакивая чёрной жижей, которая стекает отовсюду, оглушая звуком крыльев и хтоническими визгами, обжигая, выжигая всё человеческое в нём, мучает его, хотя он давно уже ему отдал всё. Что же ещё ему от него нужно, кроме уже отданной пропащей человеческой души?! У Сергея не осталось ничего, он сидит в своей мягкой палате и напевает что-то под нос, не осознавая даже. И когда Олег зашёл в эту белую палату, он не узнал его, даже больше, Сергей не подавал и признаков живого человека, лишь продолжал перебирать что-то в руках и повторять какие-то слова себе под нос. Олег опешил. Он добрался до этого острова на чистом адреналине, стоило лишь узнать, куда увезли Серёжу. Что же с ним тут сделали?... Он склоняется к нереагирующему туловищу, заглядывает в обожаемые глаза любимого человека, которого оставил, думая, что поступает правильно. И не видит незабудок, не может разглядеть ясного неба, там всё заволокло туманом и ни капельки осознанности. Что с тобой случилось, Серый? Олег касается изодранных в кровь пальцев, останавливает панические, какие-то даже механические движения их, чтобы Серёжа перестал карябать ранки, начавшие заживать. Реакции на свои действия, конечно же, не получает. Видит все последствия своих благих намерений теперь уже воочию, ощущает огрубевшими ладонями холод тонкой бледной кожи. Глаза саднит от подступивших слёз, теперь он не запирает их, выпускает на свободу и даёт пролиться, чтобы освободить место в душе для тепла и света, который теперь должен будет отдать утратившему свет Серёже, чтобы вернуть его сюда. Руками, грубыми после войны и длительной дороги, немытыми после всего, ему стыдно касаться любимого лица, поэтому Волков лишь разглядывает ранки на губах от частого покусывания, синяки, налившиеся цветом под выцветшими глазами, бледное лицо, на котором сейчас нет ни следа веснушек, но проявилось витилиго. И на руках оно также проявилось, и на теле, он уверен, под смирительной рубашкой. Потому что раньше, когда Серый в детстве был сильно из-за чего-нибудь ослаблен, эти пятна проявлялись, и он всегда стеснялся их, его дразнили всегда за них, а Олег бил всех обидчиков. Он всегда решал все их проблемы кулаками, и даже когда вырос вот. За что себя всё ещё простить не может, но к этому потом. Отвращения эти пятна лично у него никогда не вызывали, лишь неподдельный в детстве интерес, а сейчас ещё большее желание сделать всё возможное, чтобы помочь. Он подхватывает не сопротивляющееся, словно марионетка, лишённая верёвочек, любимое тело на руки, под колени и за плечи обхватывает грубыми руками крепко, но бережно, чтобы не уронить, но и не причинить боли. Прижимает к себе ближе, чувствуя, какой Серёжа лёгкий, как он свисает в его хватке набок, и как когда-то шикарные рыжие волосы, сейчас грязные и посеревшие, собранные в небрежный хвост, свешиваются в сторону, касаются его ладони. Огрубевшей – что он держал в этих руках, сколько в них впиталось крови – не отмыть даже в растворе серной кислоты. И от благоговения от прикосновений к этому исстрадавшемуся телу, такому любимому, но сейчас такому истощённому, хочется рыдать, и он себя не сдерживает. По щекам стекают градом капли, пока он аккуратными шагами выносит друга из палаты, ощущая, как кости под тонким слоем кожи и больничной робы перекатываются под ладонями. Рыдания рвутся из его груди, с глаз он постоянно смаргивает слёзы, чтобы не споткнуться по дороге. Никто не посмеет их остановить и помешать вынести эту ценную ношу отсюда, он лично заранее об этом позаботился. Никого не убил, больше он не станет убивать, но в ближайшие сутки все эти люди, что довели его Серёжу до состояния беспомощного овоща, будут не в состоянии здраво мыслить и как-либо двигаться. А этого времени будет по его расчётам вполне себе достаточно, чтобы убежать, уплыть с этого острова, улететь с Серёжей на руках подальше, чтобы уберечь его и спасти. Без преград Олег с бессознательным Серёжей на руках преодолел главные ворота лечебницы и направился к ожидающей их лодке. Никого из знакомых он сюда не брал, потому что, во-первых, все его новые знакомые – боевики, они бы тут и места живого не оставили, производя зачистку. А во-вторых, он банально не хотел никого лишнего вмешивать, чтобы как можно меньше людей были в курсе. Только на том берегу их ждал вертолёт с его приятелем за штурвалом, который встретит их и увезёт подальше, в убежище, уже организованное. До лодки, спрятанной в кустах, добрались тихо и без происшествий. Серёжа всё так же лежал безвольной куклой на его руках. В лодке уже было всё готово, Волков опустил Сергея на мягкие одеяла, укрыл сверху припасённым шерстяным пледом – морской воздух как-никак холодный, его не должно было продуть. Эта казённая рубашка совершенно никакого доверия у него не вызывала. Поправил волосы, упавшие случайно на лицо, задержал подушечки на скуле, но быстро их убрал – у него всё ещё грязные руки, во всех смыслах. И сел напротив, устраиваясь удобнее, чтобы суметь довести лодку до противоположного берега. Отвернулся на мгновение, чтобы спустить лодку на воду, а когда вернул свой взгляд обратно, еле удержал себя на месте и не заорал. Но еле-еле, был на грани шока, потому что в ответ на него сейчас смотрели два глаза на Серёжином лице, два очень высокомерных, самоуверенных и несерёжиных жёлтых глаза, а на губах, его любимых, обкусанных губах, заиграла злорадная улыбка. В этот короткий миг Олегу действительно стало жутко, тот первобытный ужас, который он испытал тогда, невозможно было описать. На него смотрел точно не Серёжа, но это не мог быть никто другой. Волков даже зажмурился на пару секунд и ущипнул себя, чтобы подтвердить собственную адекватность. Появилась даже мысль, что это всё неправда, а он спит сейчас где-то на пути к психиатрической лечебнице и смотрит сны, что вызваны тревожностью перед долгожданной встречей. Но, как бы ни старался, он не мог проснуться, а Серёжа (не Серёжа!) напротив начал ещё наглее ухмыляться и высвобождаться из-под одеяла. Лодка тем временем спускалась по течению, отдаляясь всё дальше и дальше от злополучной психлечебницы. Когда Серёжа-Птица поднялся во весь рост, на нём всё ещё была смирительная рубашка, но она не сковывала действий. Он с остервенелым криком и той же злорадной улыбкой на лице бросился к Олегу, хватаясь ладонью за горло, пытаясь насмерть придушить. Реакция боевика, наработанная за годы службы, сработала безотказно, и сколько бы силы ни было в хтоническом уроде, тело, которое он занял, всё ещё было ослабленным, Серёжа хоть и не мог теперь сопротивляться, физиологически не выносил таких нагрузок, и Олегу без особых на то усилий удалось одержать верх и скрутить драгоценные хрупкие руки за спину. Как бы ему сейчас ни было больно это делать, причиняя физический дискомфорт Серёже, такая мера была необходима. Но пока он отвлекался на моральные дилеммы и старался аккуратнее затянуть узел, демоническое существо неестественно изогнулось, выпустило крылья и острые когти, полоснув ими Олега по предплечьям, выпрыгнуло за борт и пошло ко дну. Кровь с порезанных артерий хлестала во все стороны, Олег был в тихом ужасе, не мог подобрать ни слова подходящего. Схватил и быстро порвал на лоскуты все тряпки, что смог отыскать в лодке, в спешке затянул свои порезы, осмотрелся и нырнул в ледяную воду. Белую хрупкую фигурку, раскинув руки тонущую в ледяной воде, без всяких уже крыльев и сияющих огнём глаз, он заметил сразу же. В обратной ситуации возненавидел бы себя и не стал бы сам выбираться из их общей могилы. Метнулся за ним следом, насколько позволяло сопротивление давления в воде быстро подхватил бессознательное тело, оплёл руками, не обращая внимания на свои же собственные саднящие предплечья, и потащил наверх. Вынырнул, резко глотнул воздуха, закашлялся, но тащил дальше. Вытянул обратно в лодку. Серёжа не дышал. Глаза были закрыты, лицо стало ещё более бледным и потеряло вообще какие-либо признаки живого человека. Это не удивило Олега, так как он собственными глазами видел перевоплощение, и в ледяной воде ослабленный настолько человек вообще не выжил бы. Олега это больше испугало. Подступала паника, сердце билось в грудной клетке, но Волков из последних сил держал контроль. Помня, что произошло эти несколько минут назад, предусмотрительно, но не теряя лишние секунды, быстро затянул смирительную рубашку так, чтобы руки были скованы. Ноги перетянул своим ремнём. Склонился над сердцем, прислушался. Бьётся. Слава богу. Наклонился над лицом, прислушался к дыханию. Ничего. Паника накатывала волнами, но Волков удерживал её из последних своих сил, сам тяжело дыша. Повернулся, завёл мотор, направил лодку в нужном направлении. Им всё ещё необходимо было ехать, иначе всё сорвётся. Убедился в правильности курса и обернулся к Разумовскому, всё ещё бессознательно лежащему, становясь ещё бледнее. Склонился у лица, погладил по щекам. Прикоснулся своим лбом к его, зажмурился, собрался с силами. Повернул его так, чтобы голова оказалась запрокинутой, а всё тело лежало на более-менее ровной поверхности, подбородок приподнял. Вздохнул, сосредоточился, посмотрел внимательно в лицо. Зажал пальцами свободной руки нос. Набрал побольше воздуха в свои лёгкие, склонился ниже, коснулся потрескавшихся влажных губ своими. Выдохнул весь воздух – грудная клетка слегка приподнялась и сразу опустилась. Повторил ещё несколько раз, дыхание, слабо, но возобновилось. Вдохнул и выдохнул глубоко уже сам. Склонился над лицом Серёжи снова, обхватил за щёки, коснулся лба губами. И снова зажмурился, смаргивая непрошенные слёзы. Когда-нибудь он даст себе нормально выплакаться, но сейчас совсем не время. Сейчас от него требуется сосредоточенность и точность, чтобы выбраться живыми и спасти друга от этой демонической твари. Волков не умел молиться. Он не так давно и в бога-то поверил, а тут теперь такое. Олег совершенно точно доверял себе и своему зрению и разуму, он очевидно не словил галлюцинацию, и сам Серёжа точно не смог бы вспороть ему предплечье. По всему было понятно, что Разумовский одержим сверхъестественной какой-то сущностью, и, если отринуть все прочие сомнения, это на самом деле многое объясняло, но только усложняло ситуацию. Что же ему делать? Тут обычной психотерапией и таблетками не справиться, а слово экзорцизм он слышал только в фильмах ужасов. Не побежит же он на руках с украденным из психушки маньяком в Петербург искать священника. Надо было действовать самостоятельно, но в голове было стерильно чисто.. Он даже не представлял себе, что будет делать.

***

Дальнейшая дорога прошла без происшествий. Видимо, вымотался там не только Серёжа, но и второй квартирант в его теле. Хтонь больше не пыталась проявить себя. Олег причалил у берега, аккуратно, бережно поднял Серёжу на руки, всё ещё не обращая внимания на свои кровящие порезы. Он даже не думал сейчас о них. В голове крутилась одна мысль: «Что мне делать? Что я должен сделать?» Донёс до вертолёта, поднялся, сел в него, аккуратно уложив голову Серёжи на своём плече, ноги, всё ещё перетянутые ремнём, внизу, между своих ног, сжал. Руки освобождать не рискнул. Пусть лучше спелёнатый Серёжа пролетит у него на руках всю дорогу до убежища, пусть его собственные руки и шея затекут от тяжести, да пусть хоть отпадают, он всё равно не разожмёт объятий. Он лучше довезёт Серёжу так, скованным, чем вновь допустит угрозу его жизни. Плевать на собственное неудобство, об этом он даже и не думал. Армейскому товарищу приказы были не нужны, стоило Олегу устроиться на пассажирском, двери заблокировались и вертолёт поднялся в воздух. Поспать в дороге у него не вышло, закрыть глаза вообще не получалось – вставал образ этой жуткой твари, будто отпечатавшейся на подкорке. Олег поглаживал Серёжу по виску и судорожно думал, что же делать. Он не знал молитв. Но слышал, что главное в разговоре с Богом – искренность. Олег не знал ни одного в мире человека, способного в сложившейся сюрреалистичной ситуации помочь, он вообще еле удерживал себя от мысли, что сошёл с ума. Удерживаться помогали глубокие кровоточащие раны на предплечьях, которые Серёжа сам никак не мог оставить, и собственная память, которой Волков доверял уверенно. Олег не знал молитв и не умел молиться. Но его мысли уже звучали так, как надо. И он готов был сделать всё необходимое. И он был искренним.

***

Оказавшись на территории заброшенной когда-то давно военной базы, он быстро поблагодарил и попрощался со своим приятелем и всё ещё с Серёжей на руках отправился в комнату для отдыха. Там были более-менее, но мягкие кровати. А ещё тут была еда, горячая вода, мыльные принадлежности и сменная одежда. Всё необходимое. Уложив Серёжу на односпальную кровать, Олег пару минут подумал, а потом пододвинул рядом вторую и улёгся на неё. Они оба были мокрыми и грязными, эта ужасная смирительная рубашка была насквозь ледяной из-за внезапного купания и на Серёжу в ней было жалко смотреть. Но он всё ещё не приходил в сознание, и соответственно, Олег не мог насильно его переодеть, как и развязать сейчас не мог - после случившегося в лодке не решался. Немного полежав, подумав, Волков встал, и сразу почувствовал головокружение и тошноту. Сказывалась потеря крови, долгое отсутствие приёма пищи. Но ему бы сейчас никакой кусок и в горло не полез, тут же вывернуло бы. Единственное, что представлялась возможность сделать, не отходя далеко от коек – это промыть и перевязать раны, чтобы хотя бы не получить никакого заражения и не умереть от кровопотери, не дождавшись, когда придёт в сознание Сергей. В прикроватной тумбочке ожидаемо нашлась аптечка. Залив по очереди каждую руку перекисью водорода, Олег вытянул их перед собой и принялся рассматривать. Да, это правда были следы от когтей птицы. Огромных когтей. Подумать только… Когда порезы перестали шипеть и покрываться пеной, Олег перевязал их бинтами в несколько слоёв и затянул. Так крови точно не должно много вытечь, а на остальное ему было наплевать. Главной мыслью в голове всё ещё било: «Как помочь Серёже?» Время за раздумьями пролетело незаметно, из забытья Олега вырвал хриплый кашель и движение на соседней кровати. На него смотрели незабудковые, потускневшие, но такие же любимые глаза. Смотрели с ужасом. Серёжа попытался подскочить, запнулся о ремни, упал обратно, скривился, приложившись головой. И всё это за несколько секунд. Олег сразу подскочил поближе, обхватил за плечи, заземлил. Серёжа начал истерически махать головой в разные стороны, повторять «нетнетнетнет», как заведённый. Взгляд его метался по всей комнате, нигде надолго не задерживаясь, руки дёргались, в попытке выбраться. Олег не мог уже спокойно это выносить, его самого начало колотить от осознания беспомощности. Не представляя, что ещё он может сделать, Волков резко, но довольно бережно притянул Серёжу к себе ближе и обнял. Не сжал в объятиях, а бережно обнял, успокаивающе поглаживая одной рукой выступающие позвонки, другой – затылок, на котором волосы превратились уже в один большой колтун, и начал проводить руками в разные стороны круговыми движениями, приговаривая: «Всё хорошо, Серый, Серёжа, всё будет хорошо, я буду рядом, я больше ни на секунду от тебя не отойду. Пожалуйста, Серёжа, всё будет хорошо, я обещаю, всё правда будет хорошо, я не отдам тебя никому, никому не отдам, слышишь? Ты меня слышишь? Я костьми тут лягу, но тебе больше не придётся этого терпеть!». А Серёжа все повторял и повторял «нетнетнетнетнетнетнетнетнетнет», всё не останавливался, зажмуривал глаза сильнее, зажимался, а потом выпалил: «Нет! Я знаю, что ты – не он! Такое уже было, я больше не поверю! Олег умер, я видел похоронку, перестань показывать мне его! Зачем?! Зачем ты это делаешь??! Зачем эта показательная забота, «всё будет хорошо…»??? Ничего уже не будет у меня! Почему ты не даёшь мне умереть? Я всё тебе отдал, отдал и моё тело, делай с ним, что хочешь, но отпусти уже меня! Что я ещё могу отдать? У меня ничего нет! Пожалуйста, перестань показывать его, уж лучше я отправлюсь в ад!». Олег сжимал дрожащее хрупкое бьющееся в истерике тело в своих объятиях, когда он одурело вырывался, держал изо всех сил, стараясь не навредить при этом, не сжать чересчур сильно, не сломать ничего ему. И думал, думал, думал, думал. Серёжа думает, он мёртв. Как он может доказать обратное? Как? Что он должен сделать? Продолжая сжимать бьющееся в тисках туловище, вынуждает его поднять голову, перестать махать ей, просит: «Пожалуйста, Серёжа… Я тебя прошу, умоляю, ну пожалуйста. Открой глаза, посмотри на меня…» Тот снова машет головой ещё сильнее: «Нет нет НЕТ! Хватит!» Олег не сдаётся: «Я знаю, кого ты боишься увидеть, Серёж. Знаю, я тоже его видел и тоже очень боюсь. Пожалуйста, поверь сейчас мне, это правда я. Я знаю, что тебе пришла похоронка, что тебя это подкосило и это.. эта тварь захватила твоё тело, воспользовавшись слабостью. Тогда ты был один и думал, что я умер… Но я правда жив, Серёжа! Хочешь, я докажу тебе, смотри. Пожалуйста, взгляни, Серый.. Ну пожалуйста!» И он поддался. Поднял сначала голову, а потом открыл зажатые глаза. Олег постарался приободряюще улыбнуться. Вышло криво, как оскал, но хотя бы что-то. Он взял Серёжу ладонями за щёки, стёр большими пальцами с них капли слёз. Заглянул прямо в глаза. «Я люблю тебя, Серёжа. Правда, я клянусь тебе своей жизнью, я готов её прямо сейчас за тебя отдать кому угодно, если это нужно. Или свою душу на твою в обмен», - в горле снова запершило, а к глазам подкатили предательские слёзы. Он не стал их сдерживать теперь, какая уже разница, он готов быть искренним, будет действовать по наитию. – «Серый, если ты всё ещё не веришь, как доказать тебе? Смотри, смотри, какого цвета мои радужки. Какого они цвета?» Серёжа смотрел, не отрываясь. Смотрел как будто в самое сердце своими незабудками. А потом тихо так проговорил: «Карие..» «Вот видишь? А у него жёлтые, ведь так? А ещё он притворялся мной, ты говорил, но ты не мог не замечать подмену, ты же меня знаешь, как облупленного с самых ранних лет, а эта гадость вела себя с тобой жестоко, верно?» - Серёжа вновь затрясся. – «Простипростипростипрости! Прости, что пришлось тебе напомнить, я не буду больше», - затараторил Волков, вытирая новые капли слёз на чужом лице. – «Ты веришь мне? Пожалуйста поверь мне. Веришь?..» - и, дождавшись робкого дрожащего кивка, обнял его сильнее, прижал к самой груди. – «Я тоже верю. С недавних пор, Господи Боже, я тоже тебе верю. И я сейчас молю тебя, пожалуйста, верни Серёжу. Изгони из него это, пожалуйста, защити его, хватит уже ему страдать, и так слишком много настрадался. Он прошёл все испытания, он самый чистый человек из всех, кого я знаю, пожалуйста, Боже… Освободи его. Я никогда не молился, я не знаю текста ни одной молитвы, но сейчас я говорю от сердца, от души. И от любви. Пожалуйста, я так его люблю. Защити его, спаси, убереги, спроси все его грехи с меня, пусть они все лягут на меня, я готов ответить за них все, потому что я и только я виноват в них, во всём случившемся. Я не должен был бросать его. Не должен был убивать всех тех людей и умирать для него не должен был. Если это возможно, Боже, освободи его и дай мне расплатиться за него. Только пусть он будет в безопасности, позаботься о нём, Господи, ведь я так люблю его…» Слова закончились. Иссякли, высохли, как все потоки когда-то непременно иссякают. Серёжа не трясся больше в объятиях Олега, успокоившись и вперив неожиданно осознанный шокированный взгляд в стену. Он не чувствовал в этой комнате больше ничего и никого, кроме Олега. Не слышал никаких потусторонних звуков. Олег же плакал. Продолжал сжимать его руками, очень крепко, и рыдал. Захлёбывался, кашлял, но не отпускал, как будто, если он отпустит, что-то страшное случится. Эта полуисповедь-полумолитва всё звенела в ушах у Разумовского и не прекращала литься из уст Олега, он всё повторял и повторял: «Пожалуйста, Господи, пожалуйста… Спаси и сохрани, защити, убереги, вытащи его из этого, и пусть он будет счастлив, Господи, молю тебя, я всё отдам, только не забирай, не отдавай ему его, пожалуйста!», - как мантру, как священный текст. Серёжа осторожно высвободился из объятий, поймал заплаканный взгляд воспалённых карих глаз, светло улыбнулся и прошептал: «Я верю тебе. Спасибо. И я тоже очень сильно тебя люблю». И Олег, забыв всё, забыв себя от счастья, очень бережно и трепетно вплёл пальцы в волосы Серёжи и поцеловал его уже по-настоящему, а не передавая воздух. Этот поцелуй был мягким, нежным и таким невинным и красивым, что художникам впору бы писать картины. Кожу под глазами у обоих стягивало от высыхающей солёной влаги, все конечности болели, им предстоит ещё очень долгое лечение и реабилитация. Но сейчас два сплетённых тела и возрождённые души сидели посреди односпальной кровати: один, не разжимая рук, удерживал второго, так крепко, что понятно было сразу, что он – самое дорогое в его жизни. И целовал, бережно и аккуратно, получая ласковые и нежные движения губ в ответ. И всё у них наладится, всё будет хорошо, ведь единственным смыслом жизни на земле всегда была и будет оставаться именно любовь.