Кошка под забором

«Я уже давно потерял его из виду, надо бы нагнать как можно быстрее, иначе опять упущу…» Василий заваливается в чужой уже пустой дом, пытаясь разобраться в горячих следах. Тут явно недавно были хозяева, кровати не застелены да легкий присутствует бардак, видимо, увидев переполох в городе, покинули свой дом. «Что б тебя, он уже давно ушел…» Он выскакивает во двор, продолжая следовать по высохшим пятнам крови. Решает все же найти компанию знакомых японцев, чтобы уже с ними продолжить выжидать соперника. Василия встречает высокий забор, а значит надо развернуться и найти ворота, но копошения сбоку цепляют его взгляд. Рукой скользит по винтовке, однако она ему здесь не пригодится, цель оказалась слишком близко. Чьи-то ноги из-под забора выглядывают и возятся в земле. «Судя по форме — японский военный. Я видел, они, вроде, всем скопом успели удрать на повозках из города, а значит этот где-то затаился и выбрался только сейчас. Значит ли… Точно, следы ведут к нему. Это точно тот самый Огата. Нет сомнений. Мне срочно нужно перелезть через забор, чтобы успеть за ним, пока тот не скрылся где-то во дворах! Черт, он высокий, придется перебрасывать винтовку и… М?» Мужчина в форме продолжал взад-вперед двигать рьяно тазом, пытаясь найти опору, но никак не получалось, рыхлая земля уходила из-под подошвы. «Он… застрял?» В какой-то момент попытки прекращаются, похоже, выдохся. Слышно, как кто-то недовольно шипит, сотрясая дощечки забора, может, стараясь их отломить, но в его позе то действие не очень удобное и скорее причиняет боль. Потом резкие рваные телодвижения продолжаются, говоря о закипающей злости. Вася спускается на колено, чтобы оглядеть всю картину, и кладет руку на чужую поясницу, дабы успокоить. Неверное решение — японец начал паниковать сильнее. «Черт! Я его напугал… Надо бы его вытащить, а то он своими силами не справится, а по ту сторону уже никого нет, пустая улица, никто даже из его союзников не придет на помощь. Вот угораздило же… Лучше бы сверху перелез, но, похоже, ростом не вышел, чтобы допрыгнуть… Хорошо, я помогу тебе» Василий хватает за чужие бедра и тянет на себя, на что встречает сопротивление. «Да прекрати ты! Не собираюсь тебя убивать прямо сейчас! Я хочу выиграть дуэль честно, как снайпер! Поэтому я должен вытащить тебя, идиот!» Василий все равно продолжает, а Огата продолжает сопротивляться, двигаясь из последний сил в противоположную сторону. Русский замечает, что его синяя форма порвалась и до крови необработанное дерево впивается в хребет. Больше тянуть нельзя. Он ощупывает доски и ищет щели, чтобы отколоть их, но те, что прямо над японцем, не поддаются, они твердо прибили его к земле. Колоть топором или выстрелить — не вариант, щепками может задеть, да привлечет лишнее внимание. «Как бы его успокоить-то? Надо работать слажено, иначе поранится сильнее. Дурак, если ты, как дикое животное, переломаешь себе позвоночник, я так никогда не выиграю!.. Надо лучше оценить ситуацию… Ко мне Огата торчит до ребер, а значит его лопатки застряли, я мог бы перелезть и попробовать вывихнуть ему руки… Я, правда, не знаю как, и не уверен сработает ли. Не вариант. Тогда остается только копать, дабы он обратно мог просунуть руки — вылезать ему на улицу будет болезненно и бессмысленно. Хочется подать знак, что это я, но не запаникует ли он сильнее? Есть рискованная идея, что может легко обернуться мне лишением жизни… Ладно, была не была» Василий встает на ноги и перекидывает через забор свою винтовку. Огата поймет чье это оружие и то, что его противник не намерен вступать в бой, раз лишился главного преимущества (хоть и забрав штык). Он умен и очень догадлив, это Павличенко понял в их первую встречу. И, действительно, через пару секунд тишины японец перестал дергаться. Слышно, как подобрал мосину и вытащил из нее затвор, после протиснул его под своей подмышкой, чтобы Василий мог забрать. «Отлично, мы поняли друг друга. Правда, здесь я не вижу никакой лопаты или чего-то похожего, придется рыть руками. Это займет время, к тому же я тоже выдохся… Однако, я должен помочь» Русский пристроился рядом и копал руками прямо под дрожащим Огатой, похоже, тот весь продрог. Первый слой почвы сначала был мягким из-за тепла тела и трения, но глубже — пошли достаточно твердые и не податливые. У японцев тяжелые и плотные фундаменты даже для их бумажных дешевых домов, чтобы уберечь от землетрясений. Почему солдат себя так опрометчиво повел? Почему не перелез, неужели так спешил? Расценил Василия, как серьезного противника, отчего второпях совершил ошибку? Павличенко мог бы воспользоваться ситуацией и просто тут же заколоть противника, до жизненно важных органом дотянулся бы, но не за легкой победой он бросил пост и погнался на другой остров. Поэтому хорошо, что Огату нашел именно он, а не, например, тот японец со шрамами и ударивший кулаком по рисунку. «Черт, это сложнее, чем я думал. Мне надо немного передохнуть… Я знатно подрастерял физической силы после больницы, ибо, нормально не восстановившись, покинул ее… Одержимый дурак… И вот что я делаю сейчас? Пытаюсь вытащить японскую задницу из-под забора. Видели бы товарищи с небес, чем я занимаюсь вместо мести… Месть, боль, унижения, война… Все это давно перестало быть важным для меня, с тех пор, как впервые взял винтовку в руки. Интересно, чтобы достичь профессионализма на том же поприще Огата прошел такой же путь?» Пока Василий переводит тяжелое дыхание, утирая со лба пот, оглядывает расслабленного японца. Форма и ботинки ему не по размеру, велики, похоже, они не его вовсе. Сумка с патронами почти пустая, тот правильно решил отступать, ему необходимо пополнить запас. Обработать бы раны на его спине, да сначала его самого вытащить бы. Ремень с сумкой больно, должно быть, впиваются, в таком положении, поэтому Василий предпринял попытку снять их, отчего Огата начал вырываться. И Павличенко начинает теперь злиться, не поддаваясь на чужое капризное поведение, продолжает расстегивать. «Понимаю, как это ощущается, когда не видишь всей картины, но не в твоем положении тебе выкобениваться!» Русский справился с ремнем, несмотря на то, что получил в живот ногой. Явно японцу сейчас не сладко, он что-то бормочет себе под нос постоянно, еще бы знать, конечно, что. Василию не было необходимости учить язык врага, не в положенном отряде состоял. Хотя у него было уважение и некоторое скрытое восхищение восточной нацией за их военный нрав, искусное владение и создание качественного оружия. Их невероятный профессионализм и доля сумасбродства — с какой животной яростью они наступали в бою — стало залогом их победы, как и не подготовленность имперских войск к подобному противнику на далекой от столицы территории. Интересно, что сам Огата думает об этом? Какая цель у него была на Сахалине? Что вообще происходит сейчас с японскими солдатами? Начался какой-то переворот? Почему был заодно с цареубийцей? В общем, все это теперь неважно. Политика никогда не интересовала Павличенко, собственное дело — превыше всего, и он не даст посрамить свою честь, как профессионала. Он с уважением и восхищением относится к Огате, но также должен выиграть. Василий продолжил копать из последних сил, чувствуя, как сам весь взмок и замерз. Перчатки стираются и мешают, пришлось их снять и копать голыми руками, хотя те моментально начинают коченеть. Огата тоже может сильно замерзнуть и подхватить анемию, больной он дуэль закончить не сможет. Наконец создалась нужная лунка, через которую японец сможет просунуть руку, но тот застыл. «В чем дело? Он отключился?» Действительно, не шевелится. Это плохо» Василий сам тянет за локоть, освободив одну руку, осталась вторая. Сможет ли просунуть сам его голову, не повредив ее хозяина? Сложный вопрос. С другой стороны — копать долго не пришлось, видимо, под забором дырень здоровая была, но недостаточно, снайпер неправильно расценил свои габариты. Когда получилось вытащить обе руки, Огата, видимо, очнулся и начал пятиться. Вскоре он вытащил свою грязную от земли моську и рухнул с четверенек на бок. Парень весь холодный и бледный, да и не с проста, на улице стало значительно холоднее, а рыхлая почва помнит утренний дождь. Василий через дыру вытащил свою винтовку и поднял на руки японца. Пришлось его оттащить в дом, найти полотенца, отряхнуть и умыть, после подручными средствами обработать царапины на спине, благо в сумке с патронами нашлись средства на тот случай, если русский отобьется от команды. Павличенко завернул Огату в свое пальто и одеяло, что попалось под руку. В доме достаточно тепло, так что должен отогреться быстрее. Василий осматривает того на предмет еще каких-либо повреждений, и раскрывает веки, чтобы понять в себе ли тот: оказывается один глаз никак не реагирует, а у второго сужается зрачок — Вася быстро получает по рукам. Снайпер пытается подняться, но русский его обратно укладывает и укутывает, за что получает укоризненный взгляд. «Помогай после этого. Что ты на меня так смотришь? Это ты застрял в заборе и потом, как уличная кошка, шипел и брыкался! Дурень. Сказал бы хоть, что… Хотя, а толку» А Огата все-таки открывает рот и что-то хрипло мурлычет. После нескольких секунд тишины, снова раскрывает подсохшие губы. — Чего не убил меня? «Он знает русский? Был уже японец, что разговаривал по-русски, но вряд ли они заодно. Да и, к сожалению, я не смогу ответить. У Огаты слышен акцент, но говорит довольно внятно, вряд ли, правда, знает много фраз… Хм, а читать он умеет?» Василий тянется в карман брюк и достает смятые маленькие листки бумаги, чиркает на них самодельным карандашом. *Это было бы нечестно* Огата часто моргает и щурится, бегая глазами по тексту, потом снова переводит взгляд на фигуру над ним. — Где остальные твои? «Мои? Он про этих?..» Павличенко достает рисунки того японца, которого подстрелил в ногу и девочки с голубыми глазами. Огата ухмыляется и кивает. *Теперь это неважно* «Он правда думает, что я им предан? Даже их имен не знаю. Здесь я не ради них» Огата вдруг внимательнее оглядывает «собеседника», особенный интерес у него вызывает чужое лицо. Он находит силы и тянется рукой к бышлыку, за котором русский прятал свой нос, отчего тот тут же дергается, не давая оттянуть. Однако японец настойчив и срывает ткань, желая утолить свое голодное любопытство. Пришлось оголить не самые симпатичные шрамы, что превратили щеки в месиво и скосили немного нижнюю челюсть. В родной деревне у Василия отбоя от девок не было, сейчас на него без слез не взглянешь. А по бледному болезненному лицу снайпера ползет кривая улыбка, явно наслаждаясь видом, своей меткой, своим выигрышем. «Какой же он противный» Холодные пальцы неожиданно притрагиваются к коже, покрытой рубцами. Василий хотел было тоже ударить по чужим рукам, но его как-то поразил увлеченный вид Огаты, как у маленького ребенка, желающего изучить что-то новое. — Открой рот. «Это еще зачем?! Что за ребячье поведение… Хочет посмотреть на проделанную работу? Поглумиться? Не над чем глумиться, ирод, не убил же в итоге!..» Японец нагло лез прямо на колени Василию, пальцами пытаясь раскрыть чужие поджатые губы, оттянув нежную кожу, дальше лез, поддевая по-хозяйски зубы. Пришлось открыть полностью рот, чтобы тот успокоился и отстал, но мучением Павличенко тут не настал конец, ибо Огата начал ощупывать язык — ну, или тот огрызок, что остался — и пустые десны, где когда-то были зубы до встречи с роковой пулей. Благо Василий хорошо омыл японца, хотя его все равно пугало то, что земля у того могла скопиться под ногтями. Самое неприятное было то, что этот засранец пытался через дырки просунуть пальцы насквозь щек, и ведь у него получалось! — Больно? В ответ Василий несильно, но ощутимо кусает чужие пальцы да взглядом показывая, что это пока предупреждение. Однако Огату, видимо, то веселит, если судить по наглющей ухмылке. Он удобнее усаживается на чужие колени, будто устраивается в кресле перед настоящим представлением на сцене, что немыслимым образом будоражит Павличенко, поэтому пытается отдалиться и скинуть с себя засранца. Японец игнорирует и продолжает то тянуть за кожу, то оглаживать, то просовывать, то тыкать, то щипать, самое забавное для него было то, как, протискивая в раны с каждой стороны пальцы, те внутри полости рта дотягивались друг до друга. Какая моча ему в голову ударила? Как бы сильно Василий сейчас не пытался сжать глотку противника, тот до последнего не отлипал, пока задыхаться до посинения не начал. Руки-то все же пришлось убрать, дабы с подбородка убрать потекшие слюни от кашля, но Огата себя проигравшим вообще не чувствовал, а это быстро взбесило русского. Он пользуется чужой ослабленной хваткой и толкает от себя. «Вот как ты меня благодаришь, значит?! Я не повел себя как хитрый ублюдок, воспользовавшись твоим нелепым положением, а теперь ты издеваешься надо мной?!..» Видно, Огата измотан и выжат, как лимон, а взгляд бешено мечется не в фокусе и дыхание спирает. Он устал и ему бы уснуть, да какое-то сумасшедшее помутнение мешает. Василий уверен, при их первой встрече протеза у снайпера не было, а просто так на ровном месте лишиться глаза нельзя, возможно, что-то в мозгу может оказаться тоже повреждено. Однако даже в таком состоянии он обыгрывает Павличенко, если бы не злосчастный забор — удрапал и поминай лихом, черт знает, сел бы ему на хвост или нет. Тем не менее, Огату бы привести в нормальное состояние. Не желая сдаваться, тот тянет Василия за ворот рубашки, и из кармана выпадают листки бумаги, которые художник специально держал подальше от остальных. Не мудрено, не хотелось, чтобы компашке японцев попадались на глаза именно эти рисунки, ибо тот тип с шрамами на лице больно бесится. Огата сам тупит взгляд, когда рассматривает наброски. Оказалось, моську снайпера так просто рисовать, есть четкие узнаваемые особенности: симметричные шрамы, странная бородка, разрез глаз, зачес назад — палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек — отчего черкал его морду при любой удобной возможности, поэтому и, собственно, собралось набросков уйма. Только увидев общее количество, и Вася понимает, что явно что-то не так здесь. Даже так — сам в мутном рассудке пребывает после больницы, ведомый словно призраком мщения, взявшим под контроль холодное тело, и гонит кровь из последних сил. Более-менее в себя смог прийти с компанией незнакомцев, за коими увязался, хоть и оставаясь немым зрителем их странных выходок. Слово такое отталкивающе, как «одержимость», всплывает в голове, что душой художника может романтизироваться и наделяться поэтическим символизмом, однако военная натура противоречит, так как перед глазами — враг, хоть и бывший, но, в первую очередь, очень опасный, каким-то неведанным образом связанный с цареубийцей. Однако действительно ли опасен? Тот и близко не предпринимает попыток напасть или защищаться, быть может, не считая русского опасным? Это насмехательство или равнодушие? Огата осматривает листок за листком, заметно хмурясь, добивает неловкую ситуацию то, что из вороха бумажек он достает именно ту, где изображена довольная физиономия, поедающая сушки, контрастируя сейчас с прожигающим душу взглядом. «Чего?.. А вообще, знаешь что? Дай сюда» Василий выдергивает листок из чужих рук и сгребает бумажную кучу себе в сумку, Огата реагирует не сразу, но после вдруг хватается за предплечья, пытаясь вырвать обратно. Павличенко начинает уже злиться, пользуясь тем, что японец крепко за него схватился, и толкает на пол, пригвоздив к нему всю тушу, поставив колено на чужой живот. Солдат закашливается из-за сильно давления и все же отпускает, а вот русский не готов сдаваться и готовится к нанесению удару по лицу, лишь бы вырубить противника и тот перестал себя странно вести. Однако пока Василий медлил, решая честно ли избивать сейчас лежачего, Огата расплывается в пугающей ухмылке и… раздевается? Он начинает с позолоченных пуговиц на синей форме, после распахивает ворот рубашки, оголяя сбивчиво поднимающуюся грудь, а потом расправляется с ширинкой, приспустив брюки. Нет, Огата не делает все это молниеносно, наоборот позже начиная совсем медлить, просто Павличенко настолько обомлел от подобной картины, что только завис взглядом. Его глаза внимательно следили за каждым движением с абсолютно пустой головой, даже рука повисла все в том же положении для не свершившегося удара. «Что за черт? Что он делает? Ему жарко? Да, конечно… Скорее головой шибанулся о пол и совсем рассудок потерял. Почему он так смотрит? К чему эта кривая ухмылка? Что он вообще от меня хочет?» Огата хватается за руку русского и тянет ее к себе, давая прикоснуться к горячей голой груди. «Да, у него определенно жар, но… Что за?! Что он творит?! Это еще зачем?..» Василий насильно не желал воспринимать как правду то, до чего в глубине души догадывался. У всего есть объяснение, но только не такое, совершенно не такое, сейчас вот точно не тот случай. Он пытается отдернуть руку, но не получается. — Прекрати сопротивляться. Опять по-русски заговорил японец крайне хмуро, будто в приказном тоне. «Что еще это значит «прекрати»?! А что ты собираешься делать, а? Ты… Ты…» Огата сам не оставляет попыток притянуть Василия к себе ближе, уже начиная тянуть за плечи и с силой давить на загривок. «Он же не… не пытается? Так ведь? Не пытается сделать это? Ты, чертов аспид, что творишь?! Получается ты… такой? Мой враг, мой талантливый и опытный дуэлянт… оказывается таким? Но почему? Почему именно я? Разве я не опасен для него? Почему после нашего прошлого он притягивает меня к себе?» Из-за растерянности на миг Василий ослабевает, а у японца получается засунуть чужую руку под свои брюки. Ткань белья тонкая и влажная, ее легко сдвинуть в сторону и дотронуться до горячего участка кожи, выбив из обоих мужчин громкие вздохи. У Василия ощутимо горит лицо до ушей, а волосы липнут ко лбу из-за холодного пота, становится душно, а взгляд плывет. Ему нужно достаточно мало, чтобы выйти из строя, все же ему никогда не приходилось трогать других мужчин за такие места. Его до сих пор мучает вопрос «почему я?», не понимая откуда взялись подобного рода чувства у соперника. Если хотел бы надругаться, позлорадствовать, то подошел бы к делу совершенно по-другому — точно не стал бы сам раздеваться и пластом раскладываться перед врагом. — Разве ты сам этого не хочешь? Шипит на ухо Огата, больно ногтями впиваясь в шею. Он тыкает в сторону сумки, куда убрал свои рисунки Василий. «Что? Это совершенно другое! Быть может, мое поведение тоже странное, но это не значит, что я думал о тебе в подобном ключе! Нет, не было такого… Моя невеста в родной деревне, она ждет меня… Я никогда бы… Я должен вернуться домой, хоть давно потерял надежду и… тягу. Тягу к родным местам, людям. Потерянный, сбитый с толку, раненый, холодный и злой после войны я все равно не захотел возвращаться. Я скучаю, но не хочу… Я больше не вижу смысла бороться или что-то менять. Я хотел, чтобы ты убил меня, однако если то не произойдет, я… останусь здесь, хранить память о самом ярком и знаменующем событии в моей жизни» Ослабленный Василий прислоняется лбом к лбу японца, прекратив сопротивляться, как ему и было велено. Почувствовав это, пальцы Огаты забираются дальше в русые космы, пересчитывая спутавшиеся локоны, а вторая рука помогает стянуть с себя брюки. Сквозь сжатые зубы вырывается пыхтение, но все же Павличенко поддается, сам не до конца понимая, что делать. — П…поф-по-ч-щем-у? Коряво сжевываются звуки из-за деформированной челюсти, но была жизненная необходимость это произнести. Василию очень хотелось поговорить, расставить все точки над «и», как и оставить все это мирское, разбежаться по разные стороны и продолжить немую дуэль, где все решают не чувства, а только умения. Второе кажется намного проще первого, честно говоря. Когда возня в белье продолжается безмолвно, Павличенко хватается за впалые щеки и поворачивает, чтобы соперник посмотрел на него. — Потому что ты хороший стрелок. Лишь ухмыляется и урчит Огата, чей зрачок расширяется. Василий со давленными желваками все же сглатывает, оставаясь растерянным, ибо не может понять чужой мотивации и разобрать эту странную искру в черных глазах. Оба словно стеклянные, но это еще можно понять, у самого за годы войны взгляд одеревенел, однако Огата втянут в еще большую вереницу событий, отчего его занесло прямо сюда, сначала на Сахалин в странной компании, теперь — под русского военного. Хотя, все же тот рад сложившейся ситуации, ибо на поле боя особенно не представлялось возможности проверить свои навыки — отряды снайперов малочисленны, малоиспользуемы, обыкновенные умения винтовки и штыка шли в ход чаще. А вот наткнуться на такого же опытного мастера — шанс один на миллион, конечно, Павличенко не смог опустить его. Но смогут ли они продолжить дуэль после сегодняшнего? Если что-то произойдет, то как они разойдутся? Разойдутся ли? Огата хватается за воротник, устав от ожидания, и заставляет чуть ли не лечь на себя. Все же руки Василия скользят дальше, сдергивая лишнюю ткань с тела, пока японец расправляется с чужими портками. Он явно торопится и пальцы нервно дергают за пуговицы, отчего пришлось его остановить и шыкнуть. Теперь Василий самостоятельно раздевается — это он специально, к этому все и подводил? Хитрый засранец, что сейчас в наглую скалится, поддаваясь на любые движения. Старался долго не глядеть в упор на чужое бледное тело да лишь бы не встречаться взглядом с похотливой физиономией, да выходило отвратно, отчего багровел до ушей. В ответ Огата задрал рубашку русского и старался того совсем без брюк оставить, но удалось только на одну штанину, выскальзывать тот из сапог совсем не хотел. Однако вдруг Василий остановился и задрожал. «Что я вообще делаю?..» Осознание пришло не сразу, но все же обухом по голове ударяет, что сразу же пресекает Огата, развязывая свое белье и раздвигая ноги. — Посмотри на меня. — Я… — Посмотри. На. Меня. — рычит громче, закидывая ноги на чужую спину и толкая к себе ближе. Думать сейчас кажется плохой идей, хоть разумные мысли наверняка остановят от глупого поступка, но и лишат той связи между снайперами. Что за связь такая непонятная, но именно она сможет изменить всю жизнь, а любой шаг в сторону заставит в будущем горько жалеть о своей трусости. «Не думай. Не думай. Не думай» Василий поднимает глаза на выжидающую физиономию и кивает, сглатывая сухой ком в горле. Руки Огаты продолжили свой путь к нижнему белью русского, стягивая его по бедрам, и тут же не медлив, схватившись за чужое хозяйство, что предательски твердело и разогревалось. Павличенко вздрагивает и поджимает губы, но все же принимает правила игры и повторяет чужие действия, робко обхватывая влажный ствол. Видимо, понимая, что русский смирился, Огата расслабляется и тянется к своей сумке с патронами, нащупывая там что-то. Он раскручивает какой-то бутылек без этикетки и вытряхивает на пальцы странную маслянистую консистенцию, пахнущую гвоздикой. «Что это?» Мужчина растирает это в руках и притрагивается сначала к своему члену, потом к чужому, распределяя жидкость по всей длине. «Это что-то вроде смазки для трения? Какая-то азиатская медицина? И он носит ее постоянно с собой? Скорее всего нужна для чего-то другого, но можно применить и так… Какой предусмотрительный, ты посмотри на него» Ощущения от масла непривычные, пальцы тут же начали сильно скользить, а плоть обволакивает липкая текстура, однако явно же приятнее и безопаснее стали касания. Есть повод догадываться, что японец опытен в делах любовных. Ходили в армии слухи о японских гравюрах, где сюжетом была тесная любовь между самураями, однако то казалось порченными байками, лишь бы засрамить врага. Сейчас так не кажется. Василий продолжает поддаваться чужому безнравственному поведению и ладонью стискивает и скользит по всему стволу, ощупывая рельефы, хотя орган был даже в вставшем состоянии довольно мягкий и гладкий. А себя тот чувствует слоном в посудной лавке, всего ребристого, скукоженного, громадного и несуразного, что Огата не может даже сомкнуть пальцы и с лубрикантом ровно пройтись ладонью, не собирая складки гармошкой. Откуда у опытного казака, ветерана войны вдруг повыскакивали подобные комплексы, интересный вопрос. А сейчас все идет наперекосяк, как минимум, потому что под ним лежит не женщина. В чужой дом ворвались, а хозяева могут вернуться в любой момент, оба, на самом деле, очень устали, а сколько чувств между накипело и приняло очень странную форму. Все, кажется, пошло не так. Один Огата сейчас извивается, торопится, жадно хватается и ловит воздух ртом, прерываясь на постанывания от не самой нежной хватки между ног. Он закатывает глаза, его ресницы подергиваются, губы сохнут, от пота поблескивает мертвецки белая кожа, локоны прилипают к полу и лбу, рубашка мешает движениям и дыханию, однако он не останавливается. Василий захлебывается слюной от блаженных подаренных ощущений, каждую секунду желая прервать непотребства, но в итоге ничего не делает, инстинктивно продолжая движения рукой. Оба перестали чувствовать окружение, наверняка, прошло меньше пяти минут, но под натиском прямых взглядов друг на друга каждая песчинка времени проходила целую вечность. Вскоре Павличенко сдался первым, запачкав живот японца своим семенем, и порадовав его яркой реакцией со скулежом и резкими движениями бедер вперед. Ребячья радость прямо читалась на лице, будто обезьянка в цирке наконец сделала кувырок через кольцо. Прищур и ухмылка прямо-таки издеваются над бедным робким казаком, по телу которого проходится крупная дрожь, а глаза начинают слезиться от фонтана до селе непривычных эмоций. Однако, для самого Огаты того было мало, поэтому толкает расслабившегося русского и сваливает на пол, а сам забирается сверху. Мягкие татами под весом и влажностью прогибаются и скрипят, ударяя по ушам и заставляя бояться, что их кто-то услышит, как на зло, и партнер не сбавляет громкость своих вздохов. Тот мокрым членом примыкает к чужому пушистому животу, путаясь в мокрых русых волосах, накрывает ладонью и трется кожа о кожу, продолжая себя стимулировать. Василий обомлел и просто сверлил взглядом подобную картину, не зная куда деться и стоит ли помочь, или пусть мужчина сам все сделает?.. Он лишь опускает руки на бедра, придерживая «наездника». При этом полностью расслабиться все равно бы не смог, пока еще эрегированный член скользил между голых ягодиц и частенько утыкался в мошонку. Павличенко так сильно поджимал губы, что и вздохнуть не мог, краснея, как рак. — Глупый, глупый, глупый, — тарахтел себе под нос японец и иногда все же перебивался и на родной язык, наверняка, тоже бурча оскорбления. Вдруг его глаз (а?) начали закатываться, хрип совсем стал неразборчив, а ритм сбивается. Еще пара движений — и струя теплой спермы выстреливает до груди Василия. Зрелище было ярким и безумно завораживающим, кажется, русский испытал в этот момент больше удовольствия, чем в свой оргазм. Чужая дрожь точь чувствовалась, как своя собственная, оставляя после себя сладкое и блаженное послевкусие, хоть и ноги онемели и покалывали. Огата держался все время молодцом, но сейчас тут же рухнул без сил, уткнувшись носом в шею партнера. Неприятно было только от обилия влаги на теле, где смешались и пот, и масло, и сперма, и все, что только можно. «Приехали… Что это было?» Слышен шорох и возня, но очень аккуратные, с явным желанием не разбудить, но у Василия чуткий сон. Уже значительно рассвело, отчего чужой скользящий между стен силуэт было несложно различить. Сначала подумал, что это хозяева дома, однако те точно подняли бы шум моментально. Быстрым движением рука Павличенко скользит к своей винтовке, которую кое-кто не удосужился спрятать, секунда — перезарядка, и дуло смотрит прямо в сторону подлеца, что пытается скрыться с места преступления, толком даже не одевшись, лишь бы удрапать побыстрее. Он слышит звук затвора и медленно поворачивается. Василий уже стоит на ногах и не думает опускать оружие. Нет, не потому, что думал — Огата сейчас представляет опасность, скорее наоборот — нужно самим представлять опасность для этого взъерошенного уличного кошака. — Н-не куш-да т-ты не пойдещ-шь, — хрипит русский. После того, что они сделали друг с другом этой ночью, нормальных людей давно отвело бы под венец. Василий его так просто теперь не отпустит. Огата хмыкает, бросает на пол все свое снаряжение и показательно поднимает руки. — Поймал.