The Blood

      Сокджин, глотая сладкий алкоголь, начинает захлебываться, не в силах справиться с таким количеством жидкости. Растерянный взгляд встречается с глазами незнакомца, который, не мигая, как завороженный, наблюдает за ним. С ужасом омега осознает, что мужчина не собирается останавливаться.       Он резко отдергивает голову в сторону и вытягивает ноги. Лицо искажается от гнева и раздражения. Шампанское проливается на черные штаны, расползаясь мокрым пятном в области паха. Только Сокджин поднимается, намереваясь уйти, как сильные руки хватают его за затылок и тянут назад. Он дергает ногой, чтобы высвободиться, но не успевает среагировать, когда его голени быстрым движением успевают оседлать. Альфа, крепко сжимая между своих бедер его тонкие ножки, больно придавливает их всем своим весом. Начинается схватка, сопровождаемая глухими звуками ударов, гневным сопением и короткими криками.       Подросток хаотично сыплет удары. Сбитое дыхание возвращается неровными рывками, и в ушах звучит громкий стук крови. В попытке высвободить ноги, он крепко хватается обеими руками за стальное предплечье мужчины, впиваясь в него короткими ногтями. Однако тот, словно тисками, сжимает его за загривок. Второй рукой болезненно хватает за подбородок, заставляя поднять лицо и посмотреть в мутные голубые глаза.       Омега осознает, что ему не хватит сил одолеть взрослого альфу, который быстро скрутит его и сомнет, «а потом…». В карих глазах вспыхивает отчаянная решимость, и тогда собрав волю в кулак, он пытается высбодиться из крепкой хватки.       — Нет! — громко и отчаянно кричит. — No! No!       Альфа, замечая его сопротивление, усиливает хватку, и в голубых глазах вспыхивает холодный блеск. Наклоняется ближе, так, что горячее дыхание обжигает юное лицо, а губы расплываются в плотоядной улыбке.       В происходящей сумбурной возне, Сокджин ощущает острую боль, пронзающую до искр из глаз, до всплеска мозга. Его бьют затылком о стену с такой силой, что перед глазами вспыхивает ослепительная вспышка. А потом на короткий миг в глазах темнеет. Он пытается открыть глаза, вдохнуть, сказать хоть что-то, но все силы уходят на то, чтобы просто не потерять сознание.       — Be obedient and open your mouth.* — Шипит альфа.       Запрокинув его голову, он с силой давит пальцами на его нижнюю челюсть.       Подросток стонет.       — No.— Снова получает удар затылком о стену, грозно рычит: — Отвали.       На его сопротивление, альфа сжимает его челюсть ещё сильнее, так что мышцы поддаются, и он чувствует, как рот раскрывается. Ягодно-фруктовый шлейф заполняет пространство, и вскоре Сокджин ощущает, как липкое и сладкое шампанское обильно льется по подбородку, пачкая белоснежную рубашку.       Собрав последние силы, он плотно сжимает губы. Розовое шампанское «Brut» с его свежим фруктовым запахом и преобладанием ягодных ноток, кажется, навсегда останется в памяти, как символ подсознательного страха, который отныне прочно поселился в каждой его клетке.       Напряжение достигает своего пика. Страх и беспомощность смешиваются, создавая горький привкус отчаяния, который теперь будет преследовать Ким Сокджина всю его жизнь.       Мужчина отталкивает бутылку, и она, скользнув по полу, отлетает в сторону. Резко повернув лицо омеги, он медленно проводит языком по челюсти. Растягивает удовольствие, вылизывает дорожку вверх по щеке и размазывает слюну по гладкой коже. С наслаждением втягивает мочку уха, сжимая между зубами металлическое кольцо-серьгу. И с упоением вдыхает аромат, исходящий от запаховой железы за его ухом.       — How sweet you smell. My wild rose.*       Подросток презрительно цедит слабым голосом:       — Иди к черту.       В эти мгновения его поглощает животный страх, который почти парализует. Страх, что смешивается с глубоким отчаянием от унизительного ожидания предстоящих мучений. Омега уже заранее готовится пережить весь ужас того, как его плоть будут насиловать и истязать.       Он так сильно боится того, что происходит в этой комнате, и того, что будет дальше. Как легко его скрутили и размазали по стене. Сейчас его просто возьмут насильно в собственном доме. После такого он уже никогда не соберется. Гораздо заманчивее сейчас даже просто смерть. Или продолжать бороться до последнего вздоха, но не позволить взять себя в нежные тринадцать.       Поэтому Сокджин отчаянно вгрызается мертвой хваткой в изгиб между большим и указательным пальцами, воспользовавшись тем, что альфа, поддавшись своей природе, ослабил хватку под воздействием его феромона.       Тот с утробным ревом вырывает почти с мясом ладонь, по которой уже потоком течет алая кровь.       — Oh, you bitch!*       Издает грозный рык, отползая назад, сжимает свое запястье другой рукой. Поднимает руку вверх, подставляя ее под свет, и внимательно осматривает. Лицо еще больше наливается алым гневом, а в глазах вспыхивает ярко-голубое бешенство, когда мужчина видит повреждение, нанесенное ему хрупким на вид мальцом.       — You little shit!*       Секунда... Сокджин вскакивает и уже срывается к спасительной двери, когда его хватают за лодыжку и рывком тянут так, что он валится, как срубленное дерево, успев смягчить удар подбородка о мраморный пол.       Сердце стучит с удвоенной скоростью. В глазах мутнеет. Он ощущает, как грузное тело движется по его ногам, поднимаясь выше, и то, как его цепляют за пояс штанов. Упираясь, брыкаясь, как бешеный, цепляясь руками за зеркально отполированный пол, омега отчаянно лягается ногами, не давая насильнику возможности забраться на себя целиком.       Сердце пропускает очередной удар, и кажется, что оно вот-вот остановится. А когда вновь запускается, колотится отчаянными и сильными рывками, сбивая дыхание. Из груди вырывается крик такой силы, что, кажется, он способен снести дверь с петель.       — Помогите! Помогите!       Но его никто не слышит, очевидно, потому что помощь не приходит. А он продолжает кричать, ощущая, как с него резким движением стягивают штаны и нижнее белье по голени.       Подросток кричит, визжит и отчаянно сопротивляется. Пытается вырваться, но слышит, как с треском рвётся ткань льняной рубашки на спине. Чудовище, нависшее над ним, давит всем своим весом, причиняя невыносимую боль хрупкому телу. Заламывает руку за спину. И теперь ему точно не вырваться из сильного захвата взрослого человека.       Всё мгновенно сливается в остром восприятии реальности. Сокджин балансирует на тонкой грани между надеждой на спасение и готовностью сражаться до последнего вздоха. Сердце колотится, как пойманная птица, и каждый вдох кажется будет последним. Но в глубине его слабого и маленького существа нарастает тёмное желание сдаться, погрузиться в мрачную бездну беспамятства, где нет боли, ни этого унижения. Голова кружится, острые чувства обрушиваются на него с сокрушительной силой, разрывая на части душу и разум. Мгновение сейчас — как грань между жизнью и смертью, между светом и тьмой, и он не знает, что выбрать. Ледяной ужас захлестывает сознание, а к горлу подступает колючий ком, который омега не может ни проглотить, ни выплюнуть.       С жадностью причмокивая твёрдыми губами, оставляя засосы на нежной коже спины. С глазами, горящими от похоти, оскалив зубы, альфа шумно втягивает в себя и сглотывает слюну, обильно брызжущую из рта. Снова и снова... А затем сплевывает в сложенную лодочкой ладонь. Омега ощущает, как монстр, насильно раздвинув его ягодицы, проводит обслюнявленной рукой, смачивая узкое кольцо мышц. Из самой глубины груди вырывается вопль — жуткий, животный:       — Нет! Нет! Помогите!       Мгновение... и будто тысячи кинжалов пронзают плоть, разрывая её на части, лишая осязаемости и теперь она рассыпается. Тело слабеет, боль становится невыносимой. Альфа входит резко, подчиняет своей воле, и эта адская боль прошивает девственное тело, словно внутри одновременно ломают все кости и выворачивают кожу наизнанку. Сознание ускользает, оставляя лишь отчаяние и боль, перед лицом страшного и неизбежного конца.       Сокджин не осознает, как долго продолжается этот кошмар. Его мозг решил облегчить страдания и погрузил его в состояние, напоминающее пограничье между реальностью и забвением.       Находясь на периферии сознания он слышит глухой стук и чувствует, как что-то тёплое и мокрое окропляет голую спину. Тяжёлая туша придавливает его. Наступает тишина, прерываемая лишь собственным рваным дыханием. Он понимает, что на нём лежит мёртвое тело, еще содрагающееся в агонии и обильно истекающее кровью. Подросток резким движением наполовину скидывает с себя мертвую тушу. С трудом выползая из-под неё.       Лежа на животе несколько долгих минут, он жадно вдыхает воздух. Сердце бешено колотится. Постепенно дыхание становится ровным, но адреналин все еще пульсирует в венах. Проходит немало времени, прежде чем омега переворачивается на спину и, подтянув штаны, пытается встать.       Руки дрожат, ноги подкашиваются, но он упорно поднимается, пока не оказывается на коленях. Кое-как сев, поджимает ноги под себя и упирается руками в пол. Туманным взглядом смотрит на безжизненное тело насильника. Из его рыжих волос торчит черный наконечник с кольцом. Под неподвижным телом, из-под головы, растекается бордовая лужа крови. От металлического запаха смерти или от пережитого стресса подростка тошнит прямо на мраморный пол.       Совсем рядом, над ним дрожит чей-то знакомый голос.       — Господин Ким, — кто-то шепчет. — Вам нужно прикрыться…       Голос обрывается, и в воздухе повисает тишина, в которой омега слышит стук сердца. Их два... Два дыхания. Он поднимает голову и видит перед собой фигуру в темной одежде. В полумраке невозможно разглядеть лицо, но этот голос... Он уже где-то его слышал... Таинственный рыцарь с легкостью срывает с окна тяжелые плотные портьеры и бережно укутывает ими его хрупкое тело. Сокджин вздрагивает от прикосновения, но не отталкивает незнакомца.       Пережитый стресс не дает ему ясно мыслить и что-либо ясно видеть. Организм просто окаменев, грубеет, затекает. Взгляд неумолимо приковывается к растекающейся луже крови, и он теперь не может оторвать глаз, смотрит не моргая.       Густой, пьянящий запах крови настолько силён, что оседает сладким налетом на языке, смешиваясь с букетом розового шампанского «Brut», создавая изысканный коктейль из ужаса и наслаждения.       — Вставайте, вам нужно привести себя в порядок.       Спаситель протягивает ему раскрытую ладонь. Сокджин пытается сосредоточиться на образе стоящего перед ним человека, который всё ещё размыт и неясен. На вид этот черноволосый альфа, примерно двадцати пяти лет... Высокий. От него исходит аромат ладана, который словно пытается заглушить тяжелый запах смерти. Тепло, исходящее от него, окутывает и убаюкивает.       Полупрозрачные занавеси на окне слегка колышутся под лунным светом, погружая в литургическое умиротворение. Аромат дурманит, и омега ощущает лёгкое чувство благодати, разливающееся по телу теплом и мягкой пульсацией. Каждая клеточка крошечного существа внутри вибрирует и светится. Он глубоко вдыхает и прикрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением. Тело будто становится легче, и тяжелые веки опускаются под воздействием тонкого забвения. На мгновение ему кажется, что даже воздух вокруг замер в блаженстве.       Сокджин медленно размыкает веки и, увидев протянутую руку, слабым голосом произносит:       — Чан Хëк?       — Да, господин. Это я. Be obedient and open your mouth.* — Будь послушным и открой рот. How sweet you smell. My wild rose.* — Как сладко ты пахнешь. Моя дикая роза. Oh, you bitch.* — Ах ты, сука. You little shit!* — Ты маленький засранец!

***

      — Блядь, Чан Хëк! Какого хуя! — Гневно выпаливает глава клана. — Это тварь, крупный бизнесмен! У нас с ним намечался выгодный контракт. У меня для этого уебана был новогодний подарочек приготовлен.       Разгневанный Ким Джи Хун выбрасывает указательный палец в сторону так и лежащего на полу трупа.       — Не паникуй! Чего истеришь, как блядский омега! — Приказывает скрипучим голосом самый старший альфа в комнате.       Иссохший мужчина с ожесточенным взглядом и трясущейся головой. Кажется, что ему стоит немалой силы каждое произнесенное слово. Чуть пошатнувшись, он хватается за спинку дивана.       — Отец!       Чан Хёк подбегает к нему и подхватывает альфу под локоть.       — Твой сын, блядь! — Джи Хун в несколько шагов становится напротив мужчины похожего на обтянутого кожей скелета, вторгаясь в его личное пространство. — Конченый долбоеб! Он угандошил гостя на моей вечеринке. А ведь этого рыжего ушлепка здесь видели все. Что прикажешь делать, когда сюда заявятся британские спецслужбы?       — Не рычи, Джи Хун! Вызывай чистильщиков, пусть приберут здесь. А мой сын заметет следы... Засветит в городе перед камерами машину этого педофила, — Старший с гордостью указывает на сына, ткнув пальцем в грудь главы клана. — Не сомневайся в нем. Захочешь, и сегодня он так сыграет этого гребаного рыжего бриташку, что отец родной не отличит!       Чан Дон Гон, консильери клана Ким, — единственный, кто может взять на себя риск встать лицом к лицу с одним из самых влиятельных людей на полуострове, грозный рык которого эхом отдается во всех уголках Корë.       — Надеюсь, что твой сын исправит свой косяк. Так что никто даже не подумает искать следы этого гребаного… рыжего… бриташки в моем доме! — Чеканит разъяренный Джи Хун, выбрасывая палец перед лицом своего консильери.       Злобный оскал искажает его лицо. Встряхнув волосами, он боком разворачивается к трупу, взглянув на всех присутствующих поочередно. И развернувшись, бросает тяжелый взгляд на замершего и не моргающего, смотрящего в одну точку пространства старшего сына.       Голос, наполненный властным холодом, разрывает тишину, которая на минуту оплетает помпезную гостиную.       — Ты!... Какого хера выперся из своей комнаты?       Сын растерянно моргает, будто выходя из транса. Рассеяный взгляд скользит по разгневанному лицу отца, но не смеет задержаться на нем. Красивое лицо выглядит измученным и испуганным. В красных глазах стоят слезы, готовые вот-вот пролиться. На щеке ссадины, а в уголках рта чужая засохшая кровь. Подбородок опух, волосы растрепаны, и весь он выглядит так, словно его пропустили через мясорубку.       — Отец, прости, — едва слышно шепчет подросток. — Я ослушался тебя.       — Не слышу! — гремит баритон альфы.       — Прости, отец! Я ослушался тебя! — отчаянно выкрикивает сын.       — Ты позволил трахнуть себя этому ублюдку!       Омега соскакивает с кресла. Дрожа всем телом, больше не сдерживаясь, он бросается к отцу с пронзительным криком: — Отец!       Слезы, брызнув из глаз, стекают по щекам. Разрыдавшись, он отчаянно вжимается в могучую грудь родителя, хватаясь за лацканы пиджака с такой силой, словно это единственное, что может удержать его от падения в бездну отчаяния.       Голосом пропитанным болью и неоправданным чувством вины, сквозь рыдания, Сокджин шепчет:       —Я не смог…       — Жалкий омега! — С каждым словом Джи Хун с нарастающей яростью отбрасывает от себя его тонкие руки, одну за другой, и отпихивает, лишая сына защиты. — Воняешь этой тварью!       Сокджин, рухнув на пол, издает приглушенный крик. Судорожно обхватив руками ворсистый ковер шегги,* он пытается удержаться на месте. Взгляд, полный отчаяния, впивается в лицо отца. Слёзы, мгновенно застывшие в глазах, больше не смеют обжигать щеки, превращаясь в холодные капли.       Со сквозящим в каждом слове презрением, будто выплевывая их, Джи Хун произносит:       — Был бы ты альфой, то не позволил бы себя разложить!       Сокджин потрясенно качает головой.       — Что? — Повторяет он. — Что?       В этот самый момент он жалеет, что не родился глухим, чтобы не слышать таких слов. А отец продолжает вколачивать ядовитые слова в его сердце.       — Да и с альфой, в принципе, подобного бы не произошло!       — Что ты такое говоришь, отец?       Сокджин машет головой, отрицая жестокую реальность. Во влажных глазах застывает взгляд, который теперь кажется отцу незнакомым.       — Ты позор семьи! Тебя, блядь, перепутали со шлюхой из борделя! Ты позволил себя осквернить!       — Не ты ли в этом виноват?! Впустив в дом чудовище! — осмеливается прокричать подросток, срывающимся голосом. Кричит из самого сердца боли и отчаяния.       — Не смей рот разевать, омега! Может, ты сам этого захотел. Вы, блядские омеги, только для этого и годитесь!       Сокджин слушает хорошо знакомые слова, которые отец повторяет чуть ли не каждый день, всякий раз в разном контексте, лишь с малыми изменениями. Но именно сейчас его слова проникают в самое сердце, как раскаленное лезвие, вызывая агонию, которую невозможно унять. Они вскрывают старые раны, которые так и не затянулись, и наносят новые, глубокие, кровоточащие.       Сердце омеги разрывается на тысячу осколков невыносимой боли. Оно бьется, как маленькая птица в клетке, охваченная яростью. Стук... Еще раз... Ритм замедляется... Время останавливается. Три... Два... Один... Биение почти замирает. Колючие тиски сковывают его в ледяном объятии. Оно погружается во тьму, оставляя вместо себя пустоту, бездонную и бесконечную. Оно больше не чувствует... Сокджин чувствует лишь жгучую ненависть, разливающуюся по его венам, как расплавленный металл, обжигающий все внутренности.       Сын поднимает на отца пронзительный, холодный взгляд, как клинок, вонзающийся в душу. Джи Хун, охваченный мрачными предчувствиями, ловит его, встречаясь с глазами, исполненными ненависти.       Измученный и обессиленный, омега замечает свой пиджак, который всё это время лежал между диванами. Он с трудом подтягивает его к себе и поднимается на дрожащие ноги.       Сокджин медленно, шаг за шагом, приближается к отцу и останавливается рядом. Он не обращает внимания ни на кого из присутствующих. Смотрит только на резную позолоченную дверь гостиной. Ведь он уже давно находится в другом месте.       Лишенный эмоций, голос звучит равнодушно, с налётом обещания:       — Если сейчас ты меня не убьешь...       Со скрипом повернув голову, Сокджин пристально смотрит на отца, встречаясь с такими же темными, бездонными глазами напротив. Похожими на его собственные, как две капли воды.       — Знаешь, моя жизнь — это ад на земле... Я сделаю так, что ты почувствуешь, каково это.       В его словах звучит не только угроза, но и невыносимая боль, разрывающая изнутри. Он уходит, так и не накинув на себя пиджак. Альфам остается недоуменно провожать его взглядом. Они видят его полуобнаженную спину, лоскуты разорванной рубашки и капли чужой крови. А отец смотрит на пустое место, где только что стоял его старший сын.

***

      Сокджин входит в свою комнату. Свернувшись клубочком на его кровати, спит маленький Тэхён, крепко обняв и прижимая к себе подушку, которая выглядит огромной по сравнению с ним. Крошечные ручки и ножки, маленькое кругленькое личико — само воплощение невинности. Невозможно представить, что на его месте мог бы оказаться этот ангел.       Внезапно, чувство страха острыми когтями впивается Сокджину в горло, заставляя его судорожно вдохнуть и замереть посреди комнаты, сминая разорванную рубашку на груди. Грохот сердца оглушает, отдаваясь в ушах, а дыхание становится прерывистым, как у загнанного зверя. Руки и ноги словно парализовав, повисают вдоль тела. Он с трудом удерживает контроль над своим телом. Пытается сосредоточиться на дыхании, но паника лишь усиливается, охватывая всё больше и больше. В комнате становится невыносимо душно, холодный пот струится по спине, стекая вниз. Воздух вокруг тяжёлый и давит на грудь, как невидимый груз. Подросток делает шаг, но ноги подкашиваются, и он рушится на пол, больше не сумев сопротивляться. Паника продолжает нарастать, и он понимает, что находится на грани разрыва сердца.       Тихий голос маленького «ангела» прорывается сквозь сумрак воспаленного сознания.       — Джин...       Сдавленно, с трудом Сокджин выговаривает:       — Тэ, помоги!       В состоянии безграничного ужаса он поднимается на ноги и бросается к младшему брату. Рухнув на кровать, содрогается от нахлынувших эмоций. Прячет лицо в дрожащих ладонях, но страх уже окутывает его в непроницаемый кокон.       — Джин, — голос братишки мягкий, но в нём звучит твердость, не свойственная детям его возраста. Присев на колени, малыш обхватывает его голову, прижимаясь к нему всем телом, будто хочет заслонить его от всех ужасов мира. — Не бойся, Джин. Больше тебя никто не обидит.       Каждый раз Тэхён произносит эту мантру с такой искренностью и заботой, что она проникают в самое основание... В сердцевину... Сокджин чувствует, как удивительное тепло окутывает его, даря утешение и надежду. Постепенно страх начинает отступать, уступая место спокойствию и всепоглощающему теплу, исходящему от его личного ангела. Шегги* — Разновидность ковровых покрытий с высоким толстым ворсом достигающим длины 50мм.