The Blood

Альфа застывает на пороге квартиры. Холод пробегает по спине. В голове уже роятся тревожные мысли, и сердце сейчас бьется значительно быстрее. «Что-то не так». Частные апартаменты, приобретенные с помощью целой цепочки подставных лиц и фальшивых документов. Место, где его не узнаю́т как сына главы могущественного клана, где он просто обычный студент и больше не оглядывается через плечо. Только здесь он может быть собой. Но сейчас, стоя перед дверью, парень чувствует, как стены коридора вокруг сжимаются. Дверь выглядит иначе. Легкий, почти незаметный, но явный след царапины на замке. Он не может точно сказать, видел ли эту царапину раньше, или она появилась только сейчас. Возможно, он придумал ее. Его вновь охватывает неприятное чувство уязвимости, как в детстве, когда страхи оживали в темных углах их большого родительского дома. Чон Чонгук, вдруг осознал себя психологически и физически зрелым, поэтому уже почти год живет отдельно от родителей. Финансово сам себя обеспечивает, подрабатывая у отца в фирме, продолжает учиться в университете и теперь не зависит от мнения родителей и старшего брата. Но по прежнему не стыдится делиться с семьей событиями и трудностями становления себя как взрослого самодостаточного мужчины. Ведь он твердо уверен, что за его спиной всегда есть надежный тыл — родители, которые не только поддержат в любой ситуации, но и дадут мудрые советы, способные помочь найти выход из самых сложных жизненных ситуаций. Сонджин до конца оставался не согласен, но У-Сон был непреклонен, поддержав рвение младшего сына начать самостоятельную жизнь, хотя до сих пор продолжает оплачивать счета за новое жилище отпрыска. Бесшумно подойдя к двери, Чонгук осторожно тянет за ручку, она оказывается не заперта. Мозг пускает импульс волнения по всему телу. Он вкрадчиво достает пистолет из кобуры на пояснице, проверив наличие патронов, снимает с предохранителя. Ему ещё ни разу не приходилось стрелять в человека, но оружие он всегда держит наготове. На лице нет ни единой эмоции. Сейчас он похож на восковую куклу. При этом весь его вид буквально кричит об исходящей от него опасности и внезапной свирепости. Грудная клетка равномерно поднимается и опускается, у него есть пару секунд на передышку, а после он войдет в свой дом, и ему придется отнять чужую жизнь и попытаться сберечь свою. Мурашки пробегаются вдоль позвоночника, а внутренности словно скручивает жгутом. Чонгук осознает, что его семья постоянно живет в состоянии скрытой войны, которая хоть и невидима, но оттого не менее опасная. В такой обстановке принцип «не ты убьешь — тебя убьют» становится неизбежной реальностью. Сейчас раздумывать времени нет. Так что ему приходится свыкнуться с этой мыслью. Возможно, за ним следили, ведь наверняка на членов стаи Черного Волка объявлена охота. А каково это — быть убийцей, спросил бы он у Шуги. Ведь Старший каждый раз проходит через это. «Думает ли Юнги о том, правильно ли это — отнять жизнь, когда наставляет на жертву дуло?» Чонгук всегда знал, что настанет день, когда ему придется применить оружие, если это будет нужно. Чтобы этого в его жизни не случилось, нужно было родиться в другой семье. Но он молодой Волк из Дома Чон. Он понимает, что сегодня придётся защищать себя и бороться с врагом, если он хочет выжить и увидеть родных. С опаской приоткрыв дверь в квартиру, Чонгук замирает. Запах готовящегося мяса ударяет в ноздри, напоминая о проведённом впроголодь дне. Явно не ожидавший такого появления младшего брата, Юнги вздрагивает и, резко обернувшись, произносит: — Извини, я напугал тебя? Дрожь проходит по телу. Голос немного с хрипотцой, проникает под кожу и прикасается к душе. Судорожно сглотнув, Чонгук кивает и, прислонившись спиной к двери, на мгновение прикрывает веки. — Да, Юнги-хён, ты напугал меня. Блядь, я был готов стрелять. Квартира Чонгука — воплощение современного промышленно-урбанистического стиля. Простор и свобода открытого пространства. Высокие потолки, окна от пола до потолка и темные стены создают атмосферу, полную света и воздуха. Второй этаж с железными перилами и открытой планировкой с захватывающим видом на город. Декоративные детали из металла добавляют интерьеру строгости и элегантности. Центром жилого пространства на втором этаже является широкая кровать, а рядом — ванная комната. Оторвавшись от входной двери и сделав шаг вперед, Чонгук на негнущихся ногах пересекает просторную гостиную и, всё ещё напряженный, опершись о кухонный островок одной рукой, замирает. Он невольно любуется представшей перед глазами картиной. Юнги в белоснежном лонгсливе с крупной серебряной цепочкой на шее. Подтянутый, с хорошо развитыми мускулами грудной клетки. Это и неудивительно, Старший возмужал за эти годы. Четко очерченный подбородок, нежные губы, прямой нос, красивые темные глаза, обрамленные густыми ресницами, небольшой лоб и серебристые волосы. От него исходит не просто сила, Чонгук ощущает, как чужая энергетика порабощает, окутывает и пленяет. Затаив дыхание, он следит за тем, как Юнги приближается к нему и, не прерывая зрительного контакта, прикасается к запястью. Под натиском темных глаз, он горит и плавится. Сердце бьётся о рёбра, а кровь будто застывает в жилах. Собственные эмоции пугают, возникает желание скрыться от этого взгляда, но в то же время Чонгук мечтает ощутить вкус таких манящих губ. И стеклянным взглядом вперивается в бледное лицо. В горле застревает рык, а тело, словно окоченев, отказывается сделать хоть одно движение. — Гуки, отдай пистолет. Младший альфа интуитивно чувствует перед собой лидера. Даже мысли не возникает воспротивиться его словам. Юнги осторожно обхватывает пальцами горячую руку, забирает пистолет и сжимает его вспотевшую ладонь. Легкое прикосновение будоражит сознание, пробуждает Волка, который всё то время, что без Дракона, находился в спячке. Возникает непреодолимое желание впиться в губы и насытиться желанной плотью сполна. Зажмурившись, Чонгук пытается отогнать от себя грязные мысли, стиснув зубы так, что губы белеют, лишившись краски. Он плавно фокусирует взгляд и смотрит в глаза-полумесяцы. На бледной коже выступает румянец, подчеркивая прилившую к лицу кровь. Юнги тяжело выдыхает, ловя себя на мысли, что сейчас он, наверное, похож на взволнованного, раскрасневшегося омегу, хоть внешне его лицо и лишено эмоций, потому что разум активно подавляет чувство единения с чем-то невероятно родным и прекрасным. Боль от потери любимого человека уже не кажется всепоглощающей. Она уже не убивает, но все еще лишает дыхания. Сейчас она немного поутихла, превращаясь в благодарность Тэмину за два самых счастливых дня в его жизни. Юнги смотрит взглядом таким твердым и уверенным, хотя уверенность в данный момент он совсем не испытывает. — Я решил приготовить для тебя ужин, — он снова возвращает себе контроль. Говорит медленно, успокаивая взвинченные нервы Младшего. Не делает резких движений, отводит пистолет в сторону, медленно опускает взведенный курок и кладет его на столешницу. — Извини, ключей у меня нет. Поэтому мне пришлось прибегнуть к своим способам проникновения в чужое жилище, — растерянно и даже почти виновато улыбнувшись, он пожимает плечами. — У тебя сегодня на ужин свиное брюшко… Посмотрим, что там получилось. А Чонгук ощущает одновременно жар и холод, сознание заволакивает странный туман. Не сразу удается справиться с этим непонятным состоянием. Но вот пережитое волнение начинает все же спадать, голова проясняется. Несколько минут он стоит неподвижно, пытаясь вырваться из оцепенения. Видит крепко сложенную фигуру, красивые руки, покусанные губы. Перед ним его мечта, его наваждение — нежное, трогательное, с лисьими глазами. Тонкие руки что-то суетливо делают. «Мираж» кажется нереальным и в то же время таким осязаемым. Осознание действительности приходит постепенно, неотвратимо наполняя теплом его сердце. Это не наваждение, наконец, Чонгук признает этот факт. И какое облегчение он испытывает в это мгновение, когда душевное напряжение отступает и окаменевшие до этого мышцы потихоньку начинают расслабляться. Юнги надевает на руку черную кухонную рукавицу и опускается на корточки перед сенсорной плитой, открывает дверцу духовой печи и восхищенно произносит: — Посмотри на этот цвет. Вау. — Будешь ещё обжаривать на сковороде? — Чонгук еле отрывает язык от неба, ухватившись за возможность увести разговор, как и мысли, в сторону. Сейчас время для подобных дум самое неподходящее. — Я обжарю ее на свином жире, на слабом огне, примерно еще минут десять. — Самое аппетитное свиное брюшко. — Нарочито громко сглотнув слюну, радуется Чонгук. — На него ушло два часа. Юнги осторожно вынимает противень и кладет идеально приготовленные шматы золотисто-коричневой свинины прямо на разогретую сковороду, обжаривая куски мяса в собственном жире. А Чонгук, как в детстве, ходит вокруг в нетерпеливом ожидании аппетитнейшего блюда от старшего брата. Вкусный запах разносится по квартире, завиваясь под потолок и обволакивая пространство теплом и уютом. Чонгук невольно сглатывает слюну. Внутри всё трепещет. Приятное волнение охватывает и овладевает им, а в душе разливается счастливый покой. Вот Мин Юнги в его доме, готовит для него, что-то напевая себе под нос. А он мечтает остаться в этом моменте, который кажется таким естественным, что возникает ощущение приятной рутинности, словно они часто так проводят время. Вместе. Рядом, бок о бок. И это так правильно. Будто так и должно быть. Однако Чонгук вытаскивает себя из этих недолгих иллюзий мыслью о том, что старший брат сегодня вновь покинет полуостров. От чего сердце начинает болезненно щемить. — Во сколько у тебя рейс? — интересуется он поникшим голосом. — Знаешь, я подумал и решил, что останусь еще на денек, — отвечает Юнги, продолжая готовку. — Ты не летишь сегодня в Ямато? — уточняет Младший. — Нет, хочу провести время с тобой. Надеюсь, я не помешаю твоим планам на сегодня? Что заставило принять столь внезапное решение, Юнги сам не понимает. Оно оказалось настолько спонтанным, принятым под влиянием внутреннего порыва. И всё из-за этого странного ощущения, будто он купается в теплом, ласковом чувстве слияния. И не может нарадоваться, что оно вновь вернулось с их последней встречи. Ощущая, как оно наполняет его с головы до пят. — Нет, что ты, Юнги-хён, ты не помешаешь мне, — едва сдерживая всплеск внутреннего восторга, отвечает Чонгук. — Выпьешь со мной? — интересуется Юнги с долей сомнения, потому что знает, что младший брат следит за своим телом. — Тебе теперь можно, ты уже совершеннолетний. — Да. Я уже как-то напивался с Югёмом. — Вы все еще дружите? — Смешно, но у меня только с ним сохранились дружеские отношения. Пожалуй, это единственный человек, кто относится ко мне с искренностью. — В жизни чаще встречается беззаветная любовь, нежели истинная дружба, — философски заключает Старший. Сейчас альфа решает подвести своеобразный итог последним событиям. Теперь память об имбирном омеге, как и о естественном завершении их истории, больше не огорчает его, но боль по-прежнему остается. Чонгук не знает, что чувствует старший брат, но внутри у него происходит что-то необъяснимое: ревность, перемешанная со злостью и подогретая обидой за родного человека. Эмоциям, которые он испытывает в данный момент, еще не придумали объяснение. Он видит, что пустые глаза брата смотрят мимо него. Тот делает попытку сосредоточиться, но через мгновение вновь отворачивает голову, с долей уныния продолжая готовку. Этому может быть только одно объяснение: Юнги безответно влюблен и сейчас подавлен. А он готов подойти и встряхнуть брата. Сказать, что он его любит абсолютно и преданно. Но влюбленный глупец никогда не осмелится на это. Младший слишком хорошо понимает эти чувства, ведь сам безответно влюблен уже многие годы. Чтобы отвлечься от мыслей, Чонгук подходит к брату и, прислонившись спиной к краю столешницы, за которой тот готовит, осторожно спрашивает: — Что случилось, Юнги-хён? — Всё хорошо, Гуки. Юнги сильнее поджимает губы и утвердительно качает головой, натянуто создает видимость, что всё у него в порядке, и переводит внимание брата на приготовленное блюдо. — Свинина готова. Давай прибухнём. — И снова пытается держаться весело. — Предлагаю выпить по коктейлю «Хайбол». — Ты умеешь его делать? —Чонгук решает не торопить и дать ему время самому прийти к готовности поделиться личными откровениями. — Сделаю по своему вкусу. — Я полностью доверюсь тебе. В голосе Юнги чувствуется наигранная веселость. Альфу явно что-то гложет. Естественно, это никак его не касается. Хоть они близки на духовном уровне, но некоторую субординацию вокруг себя старший брат всегда выстраивает. Особо близкие Мину люди, которых можно пересчитать на пальцах одной руки, знают, что за маской холодности кроется стремление держать безопасное для своей души и сердца расстояние личного пространства. «Может, это пресловутое безразличие сыграло с ним злую шутку? Может, это и стало причиной его терзаний? Может, поэтому он страдает от неразделенной любви?» Имени счастливчика Чонгук не знает, как и истории их отношений, но он видит, как брат эмоционально выжат. С тех пор как Юнги начал чувствовать зверя Младшего, он совсем не понимает своих чувств. Сердце уже привычно ноет без него и тянется к Волку при каждой встрече. А ведь он привык доверять Дракону, что внутри. Зверь — его основной ориентир в отношениях с людьми. Юнги до момента этой встречи был как будто болен, но сейчас младший брат одним лишь своим присутствием лечит его. А вместе с ним выздоравливают и остальные покалеченные части души.

***

Чонгук не считает, сколько ими выпито за сегодняшний вечер. А вечер проходит прекрасно и, скорее всего, останется незабываемым. Под хорошую закуску и качественный алкоголь братья успевают восстановить картину прошедших лет. Бурные воспоминания сопровождаются активной жестикуляцией, ностальгическим смехом и повышенными тонами. Эмоции бьют через край, и даже время словно останавливается. Но стоит ему подумать о том, что брат топит переживания в бокале, запивая неразделенную любовь или горечь расставания, настроение разом падает. Чонгук старается не думать, не анализировать его поведение, а просто наслаждаться ощущением сбывшейся мечты. Но мысли настойчиво продолжают бороздить голову. А он не может вспомнить, как давно влюблен в своего хёна. Возможно ли, что он в него влюбился, начиная с той самой первой встречи? Теперь уже трудно определить. Просто, постоянно сдерживая свои чувства, чтобы не сойти с ума, Чонгук не понимает, когда же успел так сильно влюбиться. К тому же, испытывая безответные чувства, альфа вдоволь настрадался. Эта прокля́тая любовь льется через край. Он устал от этих эмоций и сильных чувств, до того, что хочется потерять свою же голову. Юнги гораздо проще, Старший как Ледяной принц, с такой установкой по жизни, когда он не страдает, но как быть ему, человеку чувствительному, страстному, эмоциональному? Приходится держать под контролем каждую мысль и порыв о Драконе. Это удается, когда Юнги на расстоянии. Но почва начинает уходить из-под ног, если хён проявляет внимание и находится на расстоянии вытянутой руки. Это бесконечное глубокое уважение и любовь с примесью благоговения и трепета, неподвластное времени.

***

Этим вечером старший брат развлекает Чонгука рассказами о своих приключениях. Он выглядит настолько спокойно и невинно, будто речь не идет о заданиях с телесными повреждениями, о боевых «подвигах» и рукопашных схватках. Сам Чонгук никогда в жизни не дрался, но знаком с боевым куражом на ринге. По коже пробегает холодок от его рассказов. Одно дело — слышать истории о синоби, и совсем другое — встречаться с ними лицом к лицу. Шугу учили быть убийцей. Забирать чужие жизни хладнокровно, быстро и без доли сомнения. Убивать тех, кто несет угрозу его учителю, гильдии и теперь его клану. Или тех, за чью жизнь щедро заплатили. Возможно, где-то Шуга является орудием чужой мести, зависти или корысти, но делает это, судя по рассказам, с каким-то удовольствием. Чонгук, слушая брата, ничего, конечно, против него не имеет и даже где-то восторгается его навыкам, но недоумевает: как же это можно так спокойно и по-хозяйски забрать жизнь человека, не дрогнув от чужой боли? Он думает про себя, что люто боится этого хладнокровного убийцу. Этого парня двадцати с хвостиком лет, для которого это самое естественное, самое обычное дело — забрать чью-то жизнь. А Юнги понимает, что его поглотила абсолютная тьма. Он словно в зеркальном кубе, внутри с одним фонариком. Есть свет, но тот поглощается им же. Есть кто-то вокруг, но этот кто-то — он. Есть чувство, что вот-вот что-то хорошее в его жизни произойдет. Но не происходит ничего. И у него уже практически не остается сил. Ему хочется сдаться. По крайней мере сейчас, когда внутренности перекручены в сгусток боли. Он, как альфа, вчера упал на дно своего духа. Дракон внутри него лежит, и нет даже сил привстать немного, чтобы осмотреться. Вокруг его зверя абсолютная пустота. Всё, что раньше тревожило и волновало в Тэмине Ли, уже неважно. И он понимает: если из его жизни исчезнет еще и Чонгук, это будет его конец. Больше не станет его смысла. — Я был готов стрелять сегодня. Это решение далось мне с большим трудом. — Признаётся Чонгук и добавляет: — Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через это снова и снова. — На самом деле, убивать несложно, но смыть кровь с рук оказывается гораздо труднее. — Заплетающимся языком глухо отвечает Юнги, сидя с опущенной головой на спинку дивана, погруженный в свои мысли. Потолок медленно вращается перед глазами, и алкоголь приятно туманит сознание. Он привычно говорит эти слова как-то двусмысленно и при этом отчего-то улыбается. Внезапно, взбешенный всей этой ситуацией, Юнги резко приподнимается, строгим взглядом обводит лицо младшего брата и таким же тоном начинает отчитывать: — Я, если честно, очень встревожен! Какого дьявола ты ходишь без охраны? — Никто не знает, что я живу здесь. Соседи понятия не имеют, кто я. Меня не найдут. — Я вскрыл эту чертову дверь и отключил охранную систему за рекордные пять минут! — возмущенно заявляет Старший, активно жестикулируя в сторону входной двери апартаментов младшего брата. — При входе в это здание я умудрился проскользнуть незамеченным, не попав ни на одну из камер видеонаблюдения. — Отец всё предусмотрел. — Ничего нельзя предусмотреть до конца, — слишком резко отвечает Юнги, голос его теперь еще больше холоден, а тон — твёрд, как сталь. — Ты не знаешь врага, а значит, ты проиграешь. Твой отец должен был вбить это в твою беспечную голову! — не сдержавшись, он повышает голос. И Чонгук не может вспомнить, чтобы старший брат когда-либо говорил с ним так. — А если ты не знал этого, то прошу, запомни! — раздраженно и возмущенно добавляет он. — Что ты хочешь от меня услышать? Что завтра здесь под моей дверью будет дежурить стая Волков! Я не хочу, чтобы за мной постоянно таскались! — А я не хочу слышать наивные слова, что тебе ничего не угрожает. Я хочу знать, что тебя с завтрашнего дня будет сопровождать охрана. — Мне это не нужно! — Не заставляй меня убивать твоего соседа за стенкой, Гуки, а потом поселиться в квартиру этого, между прочим, охуеть какого извращенца, чтобы весь остаток своей просраной жизни охранять наивного Чон Чонгука! — Юнги грозно выбрасывает палец в сторону Младшего. — Между прочим, тебя найти очень даже легко. — Ты меня нашел только потому, что принадлежишь клану Чон, — громко выпаливает Чонгук. И взволнованно осекается, шумно сглотнув. Он уже клянет себя за сорвавшиеся с уст слова, потому что осознает ошибку слишком поздно. Это простое слово, произнесенное с такой небрежностью, сродни предательской пощечине. Он видит, как разочарование проскальзывает на лице Старшего, прежде чем оно приобретает привычное выражение равнодушия и отчуждения. — Что, блядь, ты сейчас такое сказал? — Голосом не грубым, но и не ласковым, нетребовательным и не укоризненным, а таким, что в нем явно слышится лёгкое недоумение, похожее на некоторый натиск, произносит Юнги в ответ. Потому что отчетливо понимает, что Чонгук не подозревает о его клятве, данной на крови. Он ведь клялся посвятить всего себя, отдать жизнь и душу ради него. И сейчас, глядя на брата, он чувствует укол обиды, несмотря на то, что не держит зла. В глубине души Мин осознает, что его жертва и преданность остаются незамеченными, и это ранит сильнее, чем он готов признать. — Прости, Юнги-хён. Я совсем не это имел в виду. Я не хочу сказать, что ты наша шавка или что-то в этом роде. — А что тогда ты имел в виду? — Вопрос слетает с губ против воли. Юнги не хочет слышать ответ, но, словно желая себя добить, зачем-то спрашивает вслух. Иногда его пугают собственные мысли, что он для этого человека никто. Альфа не испытывает ревности. Нет. На самом деле он просто боится, что для Чон Чонгука Мин Юнги ничего не значит. Слова брата пробуждают в нем все самое упрямое и эгоистичное. Дракон хочет быть для Волчонка кем-то важным. — Наоборот, я хотел сказать, что ты как член нашей семьи и поэтому знаешь о своих родных всё. Теперь омраченная душа Дракона озаряется ярким солнечным лучом, пробивающимся меж черно-сизых туч. И перед глазами величаво проясняется светлый образ Чонгука. Каждое его торопливое, смущенное признание слово за словом оседает на его память, как целебный бальзам, капля за каплей вливаясь в разбитое сердце. — Гуки, я просто проследил за тобой, а ты даже не заметил, — честно отвечает он и облегченно выдыхает, но секунду спустя одумывается и притворно осуждающе хмурится. — Я буквально дышал тебе в спину. — Но твой запах? — сильно удивляется тот. — Я синоби, Гуки. Я могу пахнуть чем угодно, если захочу. Идя на задание, мы пьем блокаторы и используем натуральные масла, которые создают для нас травники нашей гильдии. Ни один парфюмер в мире не способен сделать такое масло. Это многовековой секрет, о котором не знают простые смертные. И теперь мне придется тебя убить. Чонгук не сразу понимает шутку, тряхнув головой, щурится, словно ему что-то попало в глаза. Затем, осознав, взрывается хохотом. Он заливисто смеется. Смехом таким заразительным, что Юнги готов слушать его целую вечность. От этого серебристого звука сердце безнадежно и окончательно размякает. Тут же подхватывается его собственным хохотом, и вся прошлая напряжённость развеивается. — Хорошо, хён. Завтра я поговорю с отцом о моей безопасности. — Дождешься от тебя. Я сам поговорю с Мистером Ли. Потихоньку разговор переходит на отвлеченные темы. Юнги интересуется, что происходит в семье Чон, как поживают братья. Он спрашивает о новостях и внимательно слушает всё, что рассказывает ему брат. Постепенно молодые люди переходят на разговор о сердечных делах, хотя оба с прохладцой относятся к подобного рода разговорам. — Кстати, что у тебя с Ким Тэхёном? — Юнги хитро прищуривается, и звучит сейчас слегка насмешливо. — Ничего такого. Обменялись номерами и всё. — Чонгук отвечает вяло, будто ему всё равно. — С дуру я, кажется, пригласил его на свидание. — звучно хмыкает он. — Что значит «с дуру»? — В холодном голосе Юнги так неожиданно слышится возмущение, такое, будто старший брат склоняется на сторону чужого человека, а не своего родного и близкого. — Это глупо. — Сразу же меняет тон Чонгук, почувствовав покровительственные нотки в выражении и словах старшего брата, который явно им недоволен и возмущен за его отношение к омеге. — Чоны и Кимы… — Знаешь, Гуки, если вместо чувств ты продолжишь прислушиваться к здравому смыслу, то никогда не обретешь истинного счастья. — Но у меня нет к нему чувств. — Тогда оставь его в покое, — очень резко и грубо произносит Юнги. Последние слова звучат как приказ. Чонгук понимает, что не стоит откровенничать и тем более рассказывать о противоречивых чувствах по отношению к омеге Ким. И хотя слова брата звучат в приказном тоне, всё же в них слышится возможность вопроса. И он, не преминув воспользоваться этим, задаёт вопрос, а тот будто ожидает, что от него потребуют ответ. — Ты знаешь его? — все же спрашивает он, немного замявшись. — Скажем так, имел опыт общения с ним, — уклончиво отвечают ему. Непонятная связь с Кимом обостряет любовь молодого Волка ревностью. Юнги любят, и он нравится многим за свою холодность. Эти мысли вызывают ревность к проецируемому Чонгуковым мозгом некому омеге и к поцелуям брата с ним, которые сейчас, возможно, существуют только в его воображении. Для него это странно, ведь старший брат не похож на других в общении с людьми. Он всегда был каким-то не таким, как прочие. «И когда же Юнги успел познакомиться с таким ярким и темпераментным Кимом?» —недоумевает Младший. И так неуместно сейчас думает о том, что под ледяной коркой, скорее всего, скрывается вулкан, и когда в один прекрасный день Мин Юнги познает любовь, то этот вулкан проснется и станет действующим, и те, кто окажутся в эпицентре, почувствуют «землетрясение» и переживут нечто похожее на «цунами». — Откуда ты его знаешь? — вопрос звучит с нотами недовольства, которые Чонгук тщетно пытается скрыть. — Это совсем не важно. Прошу только, не делай Тэхёну больно. Он очень хороший парень. — Юнги говорит это с какой-то печалью в голосе, хотя пытается изобразить на лице нечто, похожее на улыбку. — Ты говоришь это так, будто сам пережил подобное. — Переживаю… Сейчас. — наконец честно признаётся брат. Помолчав немного, и завязнув где-то в своих мыслях, все же вскоре очнувшись, снова заговаривает: — Не разбивай никому сердец, Гуки. У всех оно одно. Ломай лучше кости — их 206. — и смеётся над своей сомнительной шуткой, что получается как-то очень горько. — Поделись со мной. Я ведь вижу, как тебе плохо. — Чонгук поднимает взгляд, но тут же опускает его, не решаясь продолжить. Он нервно теребит край дивана, словно ищет в себе силы. Глубоко вздохнув, робко поднимает глаза на фигуру брата и, глядя прямо в его лицо, тихо произносит: — Я чувствую это. — Не пытайся залезть мне под кожу, пожалуйста. Я со всем справлюсь сам. — У тебя херово получается. Потому что я вижу, как тебя рвет изнутри. — Так, — говорит Юнги, хлопнув себя по голеням. Он резко поднимается с дивана, осуждающе взглянув на брата. — ладно. — Чуть покачнувшись, делает шаг, от которого Чонгук ощутимо вздрагивает. — Мне кажется, я засиделся. Уже собравшись уходить, стоя у входной двери, Юнги слышит звучное шлепанье босых ног, быстро переросшее в торопливый шаг. — Да что с тобой не так, Мин Юнги! Сильная рука Чонгука хватает за плечо и разворачивает его назад, лицом к себе. Эгоистичное желание узнать имя омеги, что украл сердце Ледяного принца, хочет осуществиться, чтобы удовлетворить его любопытство, выливаясь в сиюминутный порыв. Но больше всего на свете ему хочется забрать чужую боль и укутать в тёплое одеяло своей бесконечной нежности. — Ты что творишь? — Рявкают в ответ. Брат изо всех сил толкает его в грудь так, что он отлетает в сторону, впечатываясь спиной в стену позади. — Прекрати строить из себя сильного! Поговори со мной. Юнги тяжело вздыхает, пытаясь успокоиться. — Когда это от разговоров становилось легче? Твое любопытство не стоит испорченного вечера. — Прошу, откройся мне. Поверь, это облегчит твои страдания. — Зачем сотрясать воздух пустыми словами? — Альфа, непривыкший к такому количеству эмоций, кипит от злости и раздражения. Он испытывает дискомфорт, голос дрожит от напряжения, а слова звучат резко, и Юнги продолжает с досадой: — Никто не помнит священной роли слов. Ими продолжают пользоваться как бумажкой, чтобы подтереть тишину. Чонгук качает головой, не желая его слушать. Произнесенные слова так сильно расстраивают, что он огорченно хмыкает, будто признавая свою ненужность. — Мне даже как-то обидно, — говорит он, пытаясь скрыть это горькое чувство. — Я предлагаю тебе разделить боль и смятение. Забрать на себя половину. Я готов принять и остаться с тобой до конца, ничего не требуя взамен. И знаешь, я буду благодарен тебе за право быть рядом в трудную минуту. — Это надо просто пережить. — говорит Юнги, глядя в пустоту перед собой. — Все проходит. Всё со временем проходит. Я обрету силы и получу заслуженное успокоение только от того, что весь этот путь прошёл сам. — Глупости! — отчаянно выпаливает Чонгук. — Это не глупости, Гуки. Это жизнь. Какая она есть, — уверенный в этой истине отвечает альфа, выбрасывая палец вверх. — Без единорогов и радужных пони. Дерьмовая! — Почему ты такой упрямый и непрошибаемый? — Младший продолжает игнорировать рациональные доводы брата. — Уж извини, какой есть. — Почему ты не даешь тебе помочь? Почему ты молчишь, когда тебе больно? — Голос Чонгука начинает повышаться до раздраженного полукрика. Ему хочется просто стоять и орать. Испустить наконец весь тот гнев за упрямство одного конкретного человека. Освободиться от заполнившего всю его жизнь ощущения ненужности. Он хочет выплеснуть эту ярость, но сдерживается, повысив тон лишь в децибелах. — Пожалуйста, хён, не держи всё в себе! Ты можешь рассказать мне, как тебе больно! Скажи это вслух! — Ухватившись за предплечье, каменное даже через слой одежды, Чонгук не позволяет брату уйти. — Нет. Гуки, прекрати. Юнги, вздрогнув всем телом, подавляет желание выдернуть свою и отбросить руку Младшего. — Дай мне знать, что ты тоже человек! Что ты не робот! Не бойся быть слабым! — Отвали, Гуки. — Юнги лишь угрожающе рычит в ответ, пытаясь отступить на два шага назад и схватив свободной рукой его запястье. Но брат не боится. Он протягивает левую руку, крепкую и сильную, касаясь медовыми пальцами сбитых костяшек, обтянутых бледной кожей. — Скажи, как тебе больно. — настаивает тот, не обращая внимания на его попытки вырваться. — Просто скажи! Мир не рухнет, если ты просто скажешь это! — Отвали, Чонгук, или я сейчас тебе въебу! — Юнги рычит, теряя терпение. — Давай! — Дёрнув руками, Младший высвобождается из хватки и подходит так близко, что он ощущает лицом тепло, исходящее от него, как и жар крепкого тела, обтянутого тканью хлопковой футболки. От хвойного запаха слегка кружится голова. Начинается битва взглядов: братья становятся лицом к лицу и какое-то время смотрят друг другу в глаза, как бойцы в октагоне. А Чонгук, нависая над ним, выговаривает: — Может, после этого тебе станет легче, хён? А затем разводит руки в стороны, приготовившись стойко держать удары. Видимо, прочитав на его лице что-то угрожающе эдакое. — Что ты хочешь от меня, Чонгук? Что ты хочешь услышать? Юнги бросает на брата такой силы взгляд, что тот отшатывается. Есть что-то в этом взгляде такое. Какое-то отражение теснившего грудь всё это время чувства. Старший отходит и становится спиной к нему. Смущенный, растерянный. Порывисто обернувшись, он вновь продолжает: — Сказать тебе, как мне больно? Так я скажу тебе. — Юнги подходит к брату, вытянув руку с длинными пальцами, тычет, не прекращая, в мощную грудь, словно пытаясь проткнуть его сердце, вынуждая Чонгука пятиться назад и снова упереться спиной в стену. Дыхание перехватывает, когда чужой палец останавливается и зависает над его лицом. Юнги грубо цедит сквозь зубы, всем своим видом демонстрируя презрение к своим же словам и к себе. — Мне охуеть как больно. Так больно, что я дышать не могу. Я будто стекла нажрался. Он резко замолкает, проморгавшись, и снова отворачивается, отходит на расстояние. Младший теперь тоже молчит, неловко переминаясь с ноги на ногу, ощущая вину. — Не этому учил меня Намгун. Не этому. Не поддаваться слабостям. Не этому… Не этому… Эта прорывающаяся детская травма и повторяющиеся, как мантра, фраза заставляют Юнги, схватившись за грудь, жадно хватать воздух. — Не поддаваться... Не поддаваться... Его разрывает от желания закричать так, чтобы вылетели все стёкла в квартире. Он ещё несколько мгновений напоминает пружину. Его тело будто даже физически меняется, твердеет и словно покрывается камнем, отчего альфа становится похожим на шепчущую статую. Грудь сдавили невидимые тиски. Он крепко сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, но это не помогает. В голове эхом звучит фраза, которую он слышит снова и снова: «Не поддаваться слабостям». Она словно режет его изнутри, вызывая мучительную боль. Его всего мелко подбрасывает, как лёгкий камушек, от содрогающейся земли. По крайней мере, так видится со стороны. Это происходит само собой, изнутри, неконтролируемо, впервые за пятнадцать лет. В следующий момент Юнги ощущает, как чья-то ладонь ложится поверх его кисти, такая горячая, крепкая. Он поднимает глаза, которые всё ещё горят охватившим сознание безумством. Чонгук едва не отшатывается. Лицо старшего брата сейчас выглядит волчьим. Таким он никогда его не видел и не припомит у него подобного состояния. Становится одновременно и тревожно, и страшно — предполагать дальнейшие действия в какой-то степени обезумевшего в момент альфы. Но он уверенным, успокаивающим тоном произносит: — Всё хорошо. Хён, ты не слабый. Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Опасный огонёк на дне темных глаз потухает, движения его привычно замедляются. Старший растерянным взглядом обводит младшего брата перед собой, словно пытается узнать знакомое лицо. А разобрав, кто перед ним, и очнувшись, каким-то севшим голосом выговаривает: — Я хочу спать, малыш Гуки. — Закрыв глаза, он приходит в себя, снова обретая способность разумно мыслить. Присутствие родного для Дракона существа действует расслабляюще. Теперь Юнги позволяет себе маленькую слабость. Отдохнуть в обществе молодого Волка в этом уютном логове. Таком родном и спокойном. — Идём, я постелю тебе на своей кровати, — мягко говорит Чонгук. — А ты? — спрашивает тот, всё ещё с туманным взглядом. — Не переживай, хён, у меня большая кровать. Там хватит места для шестерых. — Хорошо, — соглашается альфа и позволяет отвести себя на второй этаж. Юнги засыпает быстро и абсолютно безо всяких звуков со своей стороны. Чонгук же остаётся на страже его снов. Ощутив в голове присутствие навязчивых мыслей, он вдруг погружается в то самое состояние, в которое обычно вводит его этот альфа своим присутствием. Он пододвигается ближе, словно притянутый невидимым магнитным полем, сжимает спящего в своих объятиях. Этого сильного, закаленного в бесконечной борьбе с тяжелой судьбой мужчину, с трудом подавляя трепетное волнение. Если Юнги спал хорошо, то Чонгук, наоборот, долго не мог заснуть. Воспоминания о вызванном им состоянии панической атаки у брата лишили его покоя, посеяли в душе новые зерна стыда и вины. Слишком много забот и несчастий постигло Мина Юнги в жизни, о которых, видимо, он даже не догадывается. Подростком тому пришлось покинуть родину, будучи ребенком, он потерял папу, Дракон лишился своего клана, когда-то мальчиком он остался один. Юнги, что-то пробормотав сквозь сон, теснее прижимается накаченной грудью к его. И чем ближе Старший прижимается, тем сильнее Волк начинает чувствовать, как во всем теле вспыхивает пожар и как алая нить обвивает его зверя с Драконом. Он словно горит изнутри, а вокруг них спиралью закручивается невидимая нить, окутывая теплым коконом. Чонгук осознает, что он наконец провел время с любимым человеком, по которому столько лет тосковал. От этого молодой альфа сразу чувствует себя лучше и счастливее, ведь любимый теперь с ним, в его объятиях. А завтра Юнги снова улетит в Ямато. От этих мыслей Волк внутри словно вздрагивает. Ревность и обида отступают, сменившись печалью. Пожар внутри начинает угасать, и на его место приходит тянущая боль в сердце. Неожиданно Чонгук чувствует, как его еще крепче прижимают к себе, открыв глаза, он встречается с горящими в темноте темными глазами брата. Тот явно находится где-то на периферии спящего разума, потому что сразу смыкает веки. В объятиях Дракона становится так спокойно и уютно. Боль утихает. Он прижимается к альфе сильнее и проваливается в темноту. Проснувшись утром следующего дня после странной по своей сути ночи, Чонгук ощущает ноющую слабость и вялость во всем теле. Он разлепляет глаза, наполненные мукой последствий вчерашнего возлияния, ощущая сильную жажду и сухость во рту, сумев выдавить из себя лишь невнятный шепот: «Юнги». Как и следовало ожидать, ответом ему служит тишина. Он тяжело приподнимается на руках и, оглядевшись, видит клочок бумаги на соседней подушке аккуратным почерком, читает выведенное небольшое послание для него.

«Я уехал. Приготовил для тебя Коннамуль хэджангук. Поешь, поможет от похмелья. Гуки, спасибо за разговор. Мне правда стало легче.

Мин Шуга».