Глава 10 Бремя короны
6 июля 2025 г., 16:40
Уже почти, как год Сокджин оказался в опале у главы клана «Химеры» — Намджуна — и потерял былое положение. Его титул наследника Дома Самджого перестал иметь для всех какое‑либо значение.
С утра до ночи он отлавливает «крыс», участвует в боях с остатками групп из синдиката «Бахлул», коих насчитывается огромное количество, исполняет самую грязную работу, спит урывками и почти не имеет свободного времени.
Вместе с жестокостью возродился и его аппетит. Месяцами ранее он не мог подчиняться требованиям супруга, а спустя три месяца такой жизни словно сорвался с цепи. Его жестокосердие родилось из страха — страха внушить к себе презрение. Теперь его положение зависит от привязанности солдат, уважающих в нём те добродетели, что присущи им самим, но это не мешает ему осознавать: его нынешнее, унизительное положение палача клана, свирепый вид и полное невежество в омежьих тонкостях создают резкий, неблагоприятный контраст с прежней утонченностью — с обликом омеги Дома Ким.
Он помнит, как в дни своей юности, ничтожной и униженной, нередко «стучался в двери» гордых альф, но те не допускали его до большого бизнеса. Не забыл он и немногочисленных «друзей», помогавших тогда, когда он был всего лишь неугодным сыном, тех, кто поддерживал его стремление стать главой клана Ким. Но большинство из них погибло из-за его гордыни и безрассудства — в том старом затхлом складе, где его самого чуть не убили.
И те, кто презирал его, и те, кто покровительствовал, были виновны в одном — они знали его настоящего: омегу, которого отвергал собственный отец. За это многие наказаны смертью. Те, кто был ему неугоден, поплатились за это жизнью. Даже тех, кто когда-то протянул руку помощи, он не пощадил, чертя теперь кровавыми буквами собственную историю.
Теперь его мрачная, кровожадная душа полна подозрений — особенно к тем из подручных, кто отличается чрезмерной верностью объединённому клану. Стоит только донести о слухе, пусть даже мимолётном — и его жестокость не знает границ.
Без допроса, без суда, не давая возможности сказать хоть слово в оправдание, он лишает людей жизни. Его шпионы расползлись по всем уровням иерархии. Простая смерть теперь считается проявлением милосердия со стороны Ким Сокджина.
Кухня Джини — теперь центр его деспотии, попирающей все законы и принципы справедливости, опирающейся лишь на его карающий меч. Он — Розовый Омега. Больше не цветок, а яд. И все знают: если тебя привели на Кухню — тебе не выжить.
Ничто не может тронуть или хотя бы смягчить его чёрное сердце. Обречённые просят пощады, пытаются разжалобить, взывают к его человечности, унижаются, и готовы искупить свою — пусть даже мнимую — вину прямо на месте. Но никто ещё не сумел выжать из Сокджина ни капли жалости. Он остаётся черств и холоден, как черная мраморная плита. Его взгляд — мертвый, полузомби. Приговорённые цепенеют, опускают руки, в их глазах мутнеет свет. Они готовятся к худшему.
Так проходят недели и месяцы.
Розовый Омега становится всё более совершенным в своей лютой злобе и ненависти к альфам.
— Довольно! — резко прерывает Сокджин собеседника на том конце мобильного, не отрывая взгляда от окна, по которому начинают падать первые капли весеннего дождя. — Наши перебранки ни к чему не приведут.
— Но… — звучит бархатный голос. Такой тёплый, родной.
— Нет, — покачав головой, Сокджин устало вздыхает, придерживая тяжёлую голову пальцами у лба. Плечи его опущены. — Ты должен вернуться. Не заставляй меня отправлять за тобой своих псов, Тэ.
— Мы ещё так молоды… Мне нужно жить дальше. К тому же — что я могу дать У-Шику? С моим прошлым и настоящим? А о будущем я даже думать не хочу. Я не желаю ему судьбы, которая может его постичь, если мы будем вместе... Я не люблю его.
— Мне достаточно того, что ты будешь с ним в безопасности, — убеждённо произносит Сокджин, откидываясь на спинку кресла, обитого бархатом цвета бургундского вина. Он прикрывает глаза. Пальцы в чёрных перчатках медленно скользят по металлической голове ворона, венчающей трость — его недавнее, но уже неотъемлемое оружие и символ Дома Трёхногого Ворона.
— Пожалуйста, ещё год… — не унимается младший брат с другого конца материка.
Сокджин бледен. Дрожащая рука ищет в кармане сигареты. Плечи ссутулятся ещё сильнее. Он вдыхает остатки воздуха из опустевшей комнаты родового гнезда и, собравшись, твёрдо, даже угрожающе, произносит:
— Вернись, Тэ! — проводит ладонями по лицу, запуская пальцы в волосы, и взъерошивает их. — Без тебя мой омега внутри умирает. У меня ужасное предчувствие… Будто скоро что-то случится. Будто я исчезну. Мне очень страшно, Тэ.
Каждый раз он замирает на краю бездны, отделяющей его от самого себя. Бездны, что грозит проглотить его окончательно, превратив в чудовище. Мелькает мысль: встать на колени перед супругом, усилием воли и самосозидания подавить своё прежнее «Я», очиститься, возродиться.
Но это невозможно. В нём проснулся императив: Ким Сокджин никогда не откажется от самого себя и навсегда останется пленником своих изначальных установок. Они стали его плотью. Его фундаментом.
У него есть прошлое — и есть миссия. Он вспоминает своё имя. Ким Сокджин. Наследник Дома Трехногого Ворона. Первый омега клана. Несколько слов — и он снова восстает из пепла, как Феникс.
Скрепя сердцем, он ныряет в прошлое. Его хаотичный ум ничего не сохранил от прежнего — ни снов, ни образов, ни символов. Не успев моргнуть, он пересекает в обратном направлении множество лет — до самой катастрофы, до жуткой, невыносимой причины, что привела его к чудовищной трансформации в недоомегу.
Там, на глубине его бытия, заканчивается порядок и начинается безумие. Одно событие исказило весь мир. А недавние слова Намджуна искалечили само основание его личности.
Теперь он помнит: в этой вселенной больше не существует смысла. Ни ценностей. Ни источников тепла. Ни одна боль не сравнится с его страданием. Это катастрофа. Вспышкой памяти он снова переживает горечь подростковых лет, свою юность, утраченное, простое омежье счастье.
Он переживает всё снова и снова. У него нет выхода. Он — пленник воспоминаний. Единственный, кто способен его согреть — Тэхён, младший брат. Его личное солнце.
— Почему бы вам не позволить ему самому выбирать, как жить? — вдруг раздаётся знакомый голос за спиной.
Домоправитель входит в кабинет — спокойно, уверенно, сдержанно. В нём всё дышит достоинством: гордо поднятая голова, расправленные плечи, ровный шаг. Он приближается к креслу, не глядя на сидящего омегу, и протягивает руку:
— Добрый вечер, господин. — Заметив смятение на его лице, Чан Хёк продолжает: — Даже моё черное сердце скоро не выдержит. Оно и так разрывается на части каждый раз, когда я смотрю в глаза вашего брата.
Молодой господин облачён в тёмно-синий, идеально сидящий костюм и белоснежную рубашку. Из рукавов пиджака выглядывают манжеты. Чан Хëк, возможно, не знает точно, на сколько сантиметров полагается им выглядывать по этикету, но уверен: на столько, сколько нужно, — с точностью до миллиметра. Позже он обещает себе восполнить этот пробел в знаниях.
Манжеты скреплены агатовыми запонками. Галстук — безупречный узел. Искусственный свет играет на пышных, безукоризненно уложенных волосах, подкрашенных в оттенок топленного шоколада. И костюм, и причёска словно кричат: омега хочет, чтобы на него не просто смотрели — чтобы его пожирали глазами.
Он делает именно это. Не просто смотрит — он пожирает взглядом. Не в силах отвести глаз, даже если бы захотел. Ему хочется сказать себе: слуге не возбраняется смотреть на королей. Но ему запрещено открывать рот.
— Я не собираюсь оправдываться перед тобой, — кривится Сокджин, сбрасывая звонок так резко, словно испугавшись, что его могли застать в таком состоянии. — Так будет лучше для него. Всё, что я делаю, — для него. — Лицо вновь обретает холодное спокойствие. Повернувшись к вошедшему, он добавляет: — У Тэхёна случился бы шок, услышь он сейчас твои слова. К тому же ты отклоняешься от своей роли домоправителя, становясь… заинтересованным лицом, — последняя его фраза звучит с намёком.
— О какой заинтересованности вы говорите, мой господин? Я — ваш верный синоби. Забота о вашем благополучии для меня — естественна. И сейчас речь идёт не о вас, а о господине Тэхёне, — не отступает Чан Хёк. — Однажды он отблагодарит вас своей преданностью и любовью, если вы немного ослабите поводок, мой господин. — Благосклонно улыбается он. — Вот увидите.
— Не думаю. Я уверен, что приношу ему лишь боль — как и всем остальным. Уверен: Тэхён бы вздохнул с облегчением, если бы меня вдруг не стало... Разговор окончен! — Прежде чем Чан Хёк успевает что-то сказать, Сокджин жестом просит его замолчать. Именно просит. Несмотря на всю свою власть, он ею никогда не злоупотребляет.
Чан Хёк — возможно, единственный, кого он действительно считает другом. С самого детства.
Он резко меняет тему:
— Ты связался с Со-Джуном?
Домопровитель кивает, заметно мрачнея. Что тот при этом чувствует — Сокджин не хочет замечать. Он знает о чувствах Пак Со-Джуна к себе. Знает, что Чан Хёк это тоже знает. И знает, что альфье нутро никакой силой воли не подавить.
И всё же он не смотрит. Не хочет видеть, как тень ревности пробегает по лицу его верного слуги.
А тот отвечает с неизменной учтивостью:
— Да, господин. Капореджиме прибудет с минуты на минуту. И будьте уверены — никто не узнает о вашей встрече.
— Отлично, Чан Хёк, — оживлённо отзывается Сокджин, ожидая продолжения. Но его полные, красиво очерченные губы, разомкнувшись на миг, так же быстро смыкаются. Господин не произносит ни звука.
Прекрасный омега всё же ответил — до обидного кратко, как будто бросил кость надоедливой собаке. Перед глазами Чан Хëка мелькают бледные пятна, за каждым из которых следует укол боли, не дающий вздохнуть. Но его страдания стоят того: вскоре он улавливает едва заметную улыбку своего омеги.
Что-то в словах альфы трогает душу Сокджина. Тогда он протягивает ему руку— так и сидя в кресле, глядя на него взволнованно и проникновенно.
Не выдержав, Чан Хëк осторожно берёт за самый краешек сложенных пальчиков хозяина, касается этой руки своими невинными губами — скрепляя обет омеге поцелуем, полным доверия и молчаливой преданности.
Ему бы хотелось на миг прижать его к своей груди, чтобы Сокджин почувствовал, как оттуда вырывается сдержанный вздох благоговения. Но вместо этого повисает молчание, которое прерывает стук в дверь.
Хозяин, перевесившись через подлокотник кресла, командует:
— Входите!
Слуга поспешно отстраняется от молодого господина и вновь надевает на себя безэмоциональное выражение лица.
В приоткрытой двери появляется гувернер Кима. Внимательно смотрит на Чан Хëка, который не успевает уйти с линии его взгляда, по лицу Сюмина пробегает тень неудовольствия. Но он тут же переводит взгляд на хозяина и учтиво кланяется:
— Господин, я его доставил, — произносит он с официальностью, соответствующей своему положению слуги.
Сокджин остаётся спокоен, тщательно скрывая довольную усмешку: Со-Джун примчался по первому его зову — чего он, собственно, и добивался.
— Пусть войдёт через пять минут, — прохладный тон, надменное выражение лица придают ему высокомерный вид. — А теперь ступайте.
Домопровитель уверенно движется к выходу, когда в спину ему отдаётся приказ:
— Чан Хёк. После встречи с господином Паком ты мне понадобишься.
Он замирает, не оборачиваясь. Позади — господин, у двери — его младший брат. И он знает: хозяин непременно обозначит причину. Так же, как и всегда это делает.
— Мне нужно будет, чтобы ты выполнил одно моё распоряжение, — говорит Сокджин, подходя к окну, даже не глядя в его сторону.
В укрытое ночной темнотой стекло с тихим шепотом ударяются мелкие капли дождя.
Безликая тень у дверей, согнувшись в поклоне, исчезает — так же бесшумно, как и появилась.
***
Высокую, худую фигуру обступает прохладный полумрак. Глухие стены кабинета почти не пропускают звук. Лишь под сводчатым потолком бледно светятся два окошка. К ногам хозяина кабинета вскоре падает полоска света. Невидимый гость делает несколько робких шагов. Интерьер комнаты поражает своей помпезностью и безвкусицей одновременно. Несколько шкур зверюшек с жутко мягкой шерстью на паркете, две оленьих головы на стене, дорогое коллекционное оружие, бутылки элитного вина, статуэтки. В отделке интерьера использованы кожа и дорогостоящие материалы одной цветовой гаммы — светло-коричневого, холодного цвета. Лёгкий полупрозрачный тюль в тон сдвинут в одну сторону на каждом окне. А возле одного из них стоит Ким Сокджин — первый омега клана, наследник Ким Джи Хуна, безвременно покинувшего сей мир. По левую руку от него стоит величественный стол, пол украшает добротный ковёр, высокие шкафы до потолка, свисающие светильники оказываются выключены, журнальный столик, стоящий немного в стороне, и пара роскошных мягких кресел для гостей, в одном из которых омега сидел ранее, под равнодушно-жёлтым светом единственного источника — антикварной лампы 18 века, работающей на восковых свечах и стоящей на столике между креслами. — Даже то, как ты стоишь в этой полутьме, прекрасно, мой Розовый принц, — голос Со-Джуна, низкий и тягучий, наполняет пространство неуютного кабинета. Оттолкнувшись от стены, на которую он опирается, и сложив руки на груди, чтобы немного подольше полюбоваться хозяином кабинета, Со-Джун медленно, точно давая своему «принцу» возможность убежать, подходит ближе. Встаёт за его спиной, уловив, как омега жадно втягивает в себя воздух, и сам ощущая его запах — утончённый и нежный. Такой, подходящий для Розового принца. — Прошло столько лет с нашей последней тайной встречи… — негромко, но требовательно произносит он. Затем, поддавшись инстинктивному порыву, скользящим движением убирает волосы на загривке, освобождая зашеек, и едва уловимым движением проходит до локтей, склонившись над ним так, что может ощутить запах оголившейся кожи и запаховой железы за ухом омеги. И шепчет свою правду, известную лишь ему: — Ничто не сравнится с оригиналом… Пионы — не роза. Он вдыхает полной грудью. Его переполняет, он точно тонет. И понимает, что это — запах тела возлюбленного. Эталон среди ароматов: дамасская роза, люксовый парфюм, вишня, мускус… а ещё — железная кровь его жертв. Ему сносит крышу от этого запаха, словно он животное, а не человек. И он даже не успевает испугаться. «Это очень плохо». Он снова пропадает. Этого никак нельзя допустить. Люди шепчутся, что Ким Сокджин не знает ни жалости, ни сострадания, не пьёт вина и не смотрит на альф. Говорят, он вообще не человек. Теперь он пахнет железом: тяжело, насыщенно, кроваво. Но он украл его сердце. Он готов к тому, что омега дёрнется в сторону и убежит прочь, но Сокджин не двигается. Лишь голос его заметно дрожит, когда он отвечает: — Поздравляю с помолвкой, господин Пак. — Издевательски громко хмыкнув, продолжает проверять его выдержку. — Как там… Лу Хань, кажется? Говорят, ты покровительствуешь этому омеге с его восемнадцати лет? Бедному сиротке повезло с тобой. Ты покладистый любовник, хоть и альфа. — Вливает яд в самое сердце, старается рассыпать слова, как песчаную насыпь — сделать их сухим песком: без связи, без влаги, без теплоты сердечной. И замирает, молча ждёт, что будет дальше. Вспышка ревности? Злость? Обида? Сокджин резко оборачивается. Пак тоже не двигается. Они застывают в очередном «смотрении» в глаза друг другу. Из всего, что происходит в этом кабинете, в этом сумасшедшем мире, их регулярные, примагничивающиеся взгляды на самых разных мероприятиях клана — самая странная вещь из всех, что неосознанно делает Со-Джун. Лунный свет прекрасно освещает лицо альфы. А Сокджин смотрит то на его губы, то в глаза. Очень странная штука — доверие. Вроде бы и должно подчиняться логике, а нет! Вырывается из-под её контроля и живёт, как хочет. Ну вот почему он… ему доверяет? Почему не испытывает ни страха, ни тревоги рядом с ним, ведь видел же, как альфа убивает человека! Причём, что бы кто ни говорил себе или другим — с самого начала оно у него появилось. Было всегда. Может, есть что-то ещё, связанное с Со-Джуном, какое-нибудь событие, которое он не помнит, но оно осело где-нибудь в подсознании? Он первым из Пульгасари доверился ему, и тогда Сокджин переманил его на свою сторону. Альфа дотрагивается пальцами до подбородка омеги, чуть приподнимая его лицо, склоняется и впервые целует прямо в губы. Так неожиданно, не спрашивая… Не то чтобы Сокджин не знал, что такое поцелуй. Знает теперь… Но что поцелуй бывает таким… Нет. Он не знал. Поцелуй Пак Со-Джуна оказывается не похож на поцелуй супруга. Нежный, хотя и грубый одновременно… и такой страстный... Со-Джун коснулся его губ сначала мягко, а потом смял, и не встретив сопротивления, потребовал ответ так жадно, что он не мог даже вдохнуть — и уступил, не в силах сопротивляться. Лишь приоткрыл губы ему навстречу, глотая воздух вместе с поцелуем. Альфа будто торопился, и хотел одновременно и попробовать, и запомнить, и утолить свой голод. Сокджин не ожидал этого поцелуя. Он не собирался отвечать ему. Омега вжимается в стену у окна, что есть сил, и будь его воля, наверное, растворился бы в ней. Но дерево не пускает, а жар от ладоней опутывает, словно паутиной, растекаясь по телу. И вместо того, чтобы ударить настойчивого бывшего любовника или вывернуться и убежать, он отвечает на его поцелуй, ощущая, как что-то обрывается внутри — как тугая струна — и падает вниз. Голова кружится, подгибаются колени, а ладони уже просто жжёт, вот-вот воспламенят те самые обои. И так невыносимо хочется прикоснуться к нему. Или чтобы он прикоснулся. Но Со-Джун не делает этого. Чуть отстранившись, он шепчет ему прямо в губы: — Какой же ты язва. За что я так сильно тебя полюбил. Сокджин податливо отвечает на поцелуи, и ему нравится чувствовать любовь альфы на себе, видеть его нежные глаза. Нравится просто то, что Пак Со-Джун любит его. Горячие руки, которые он чувствует, словно вытягивают из него всё отчаяние, свернувшееся в тугой жгут. Альфа смотрит в глаза омеги и ищет в них любовь. Так хочется увидеть любовь в этом чужом, свободолюбивом сердце. Глаза Сокджина молчат. — Ты забыл, у тебя есть жених, — сквозь поцелуи шепчет омега. Ким продолжает с ним играть. Со-Джун молча перехватывает его крепче, вжимая в своё тело. Отдается течению событий. Безумный омега. Безумная ночь. Он чувствует, какой Сокджин горячий даже через плотный материал его костюма… Рука уверенно лежит на талии. Пальцы ненавязчиво, успокаивающе поглаживают его. И Розовый принц сдаётся. — Перестань напоминать мне об этом, — вздыхает Со-Джун. Взгляд становится серьёзным. Он вспоминает про своего жениха. Наивного и любящего его омегу. Становится немного неловко за сегодняшний вечер. Встречу с супругом главы клана он хотел провести совсем по-другому. Ему казалось, что они должны были обсудить какие-то планы. — Больше всего на свете я хочу дружную семью… Детей… Мне не важно, сколько их будет. Захочет и сможет ли мой омега подарить их мне. Важно, чтобы это была настоящая, дружная семья. Даже если она будет состоять из двух человек. Ты возвращаешься домой, и тебя обязательно ждут, любят. С тобой хотят говорить, рассказать, что случилось за день. Только не смейся, — говорит он, заметив на губах Сокджина улыбку. — Ты уже знаешь обо мне, — горько усмехается омега, прижавшись щекой к его груди. Сокджин закрывает глаза, слушая, как быстро-быстро колотится сердце альфы. И несмотря на свою опасную силу, Со-Джун обнимает его бережно. Он закрывает глаза, слушая чужое сердце. Является ли оно сердцем друга? Рассеянно поглаживая его, тот молчит несколько минут. Согревшись в тёплом кольце рук, Сокджин внутри уже блаженно растворяется, когда Пак вдруг начинает говорить: — Знаю, мой Розовый принц. Оторвав щеку, он упирается ладонями в грудь альфы, чтобы видеть его глаза. Смотрит снизу, взгляд под ресницами светится печалью. — Сон Ун теперь консильери клана Ким. Он доверяет мне. И делится всем, что рассказывает ему его сынок… твой дорогой муженёк. Я знаю, что ты не можешь иметь детей. И то как они теперь тебя называют. «Недоомега» — по-моему, это слишком жестоко. Сокджин отталкивается от его груди и делает шаг назад. Лицо вмиг становится непроницаемым. Лишь в глазах снова вспыхивает что-то дикое, необузданное — то, что ещё так сильно покорило Со-Джуна в первый раз, когда он посмотрел в его глаза. И сейчас он понимает, что сделал омеге больно. Может, Сокджин не помнил, а может, вспомнил только сейчас, но слово, произнесенное Паком, отрезвляет его, проходит по нему, будто кнутом. Шумно вдохнув, он снова смотрит на бывшего любовника, а потом бросает коротко: — Ещё раз скажешь это слово! — предостерегающе вскидывая палец в его сторону. — Не скажу! — Со-Джун резко, словно порыв ураганного ветра, обвивает его плечи руками и прижимается лбом к его. — Никогда, ты не услышишь от меня таких слов, мой Розовый принц, — проговаривает он напряженным голосом. Взгляды их встречаются, и его словно пробивает током. Глаза альфы горят жгучим желанием. Обняв за талию, он прижимает его к стене, бедрами толкаясь внизу. — Ты всегда такой красивый, Джин, — шепчет, наклоняясь, и губами скользит за его ухом. — От тебя не оторвать глаз. Со-Джун осыпает его комплиментами, ласкает и целует. Для любого другого омеги это был бы дар судьбы — знать, что альфа не остыл за годы и жаждет тебя. Но для него это желание лишь вырваться, сбежать из объятий, которые теперь кажутся клеткой. Серые-серые глаза Намджуна врезаются в память, как клеймо, лишая возможности ответить на страсть другого альфы. Он просто не может. Никак. — Отстань... — вырывается Сокджин, уворачиваясь от его поцелуев, решительнее дергается, освобождаясь из рук Пака. — Прекрати, мы не должны... — Ты снова прячешься и убегаешь, — глухо укоряет Со-Джун, отстраняясь. — Прости, если пробудил в тебе боль. Я всего лишь хотел сказать, как сильно тебя люблю... — и не сводит с него глаз. Сокджин напрягается, кожа пунцовеет. Пак Со-Джун садится в кресло для визитеров, и вдруг кажется, что теряет интерес — к встрече и к нему самому. Вместе с облегчением приходит горькое разочарование. Сокджин смотрит на стол, заваленный бумагами, и думает: почему Со-Джун не пробивает его броню? Почему не может добраться до того самого, скрытого под слоем холода и ярости, того, кого он сам не решается показать? Ведь он — омега, который всегда ждал, что кто-то возьмёт его таким, какой он есть, с его темными уголками души, с его жестокими и невыносимыми слабостями. Он мечтает, чтобы его просто захотели, полюбили за эту несовершенную оболочку, которую он носит. Почему Со-Джун все время отступает. В руках Намджуна была сила, жесткость, которые притягивали его с такой силой, что он в тот момент уже не мог ни думать, ни рассуждать, а только подчиняться. Напор, власть — именно этого не хватает Со-Джуну. Он будто не может понять, что требуется, что нужно взять, и взять с таким же упорством. А ведь именно таким был его отец. Осознание этого сжимает сердце, холодным огнём пронизывает сознание. Демон по имени Ким Джи Хун не оставляет его даже после смерти. Но может быть, именно это и есть его проклятие? Может, только с тем, кто может сразить его силой, кто не испугается его темных сторон, он сможет почувствовать себя живым? Ким Сокджин не может покориться слабости. Он не может стать тем, кого можно просто любить. И в этом сокрыта вся его трагедия. В комнате повисает гнетущее молчание, словно время замирает в ожидании. — Давай приступим к деловым вопросам, — наконец произносит он, садясь в кресло и отодвигая себя за массивный стол с зелёным сукном, который теперь словно невидимая граница разделяет бывших любовников. Со-Джун молча кивает, сидя прямо напротив. В его взгляде — не только сосредоточенность, но и сдерживаемая буря. И пока внешне всё кажется спокойным и деловым, между ними витает тёплый, опасный заряд, который ни один из присутствующих в кабинете, пока не готов признать вслух. Забыв о предыдущей теме разговора, они просто смотрят друг другу в глаза. Со-Джун не может оторваться от лица омеги. У того — тёмные брови совершенной формы, густые ресницы, обрамляющие необычные глаза с блеском черноты на дне. Сокджин поразительно красив: высокие скулы, прямой, небольшой нос и губы, которые хочется целовать. Когда омега размыкает губы, он чувствует, как внутри него вспыхивает возбуждение, какое-то первобытное. Сердце сбивается с ритма. Демон, что во в главе стола словно околдовал его, держит в плену — и у него нет ни малейшего желания вырываться. — Сон Ун страшно недоволен тем, что ты по собственной инициативе прессуешь Дом Нефалем, — начинает Пак. — Говорят, в автокатастрофе, где погиб их консильери, виноват ты. Сжав сигарету изящными пальцами, Сокджин ловко извлекает её из пачки, чиркает зажигалкой и делает глубокую затяжку. И он обнаруживает, что его пленит каждое движение омеги. Он наблюдает, как тот облизывает губы, слизывая сладковатый привкус вишни, оставшийся от фильтра. Горло сжимается, язык становится сухим. Альфа сглатывает. Он не должен быть здесь, рядом с этим омегой. Пак Со-Джун, глава КАПО, помолвлен. Его будущий супруг — молод, свеж, скромен и покладист. Церемония назначена на конец месяца. Но даже после стольких лет его желание не угасает. Он всё ещё жаждет конкретного этого омегу. Знает его вкус, запах, изучил каждую линию его тела — как карту сокровищ. Напротив сидит тот, кого он знает до последней родинки, до изгиба позвоночника. Кого хочет до боли, до безумия. И по сей день хочет. Страстно... Сокджин кладёт ладонь на стол, отбивая пальцами сухой, нервный ритм. — Путь к победе лежит через насилие, — говорит легко, выдыхая молочный дым и провожая взглядом клубы, уносящиеся к потолку. — Я знаю. Но оно должно быть оправданным. — Кто ведёт дело? — бросив раздраженный взгляд на сигарету, омега тушит её в пепельнице одним движением ногтя, сбивая тлеющий уголёк. Тот умирает, испуская последнюю струйку дыма. — Ли Док-Хва. — Он тупоголовый... Сделай так, чтобы за убийство взяли Пак Сон Уна. В его офисе в Пэкче, в районе Нанпо, ты найдёшь доказательства. — Я клялся помогать тебе в достижении цели — стать главой клана, — но я не давал обещаний рушить жизни членов собственного Дома. Сокджин поднимает на Пака тёмные глаза, в которых вспыхивает нечто, похожее на безумие. Он хватает кипу бумаг, лежащих под рукой, с отчаянным смешком вертит их, будто убеждаясь в их ненужности. Затем кладёт обратно — и вдруг, к своему удивлению, сминает их в кулак, с хрустом подскребая пальцами. Потом снова поднимает взгляд на альфу — в нём ярость и презрение. Губы сжаты, зубы белеют, как жемчуг. И он бросает ему в лицо свои мысли: — Никто ничего не отдаёт добровольно. Всё нужно брать самому. Со-Джуну вдруг становится жутко от ощущения, что он во власти какого-то странного существа — не человека, даже не нечисти, а омеги, слепленного из льда. Лёд и мрак в одном теле. Его невозможно упросить. С ним нельзя договориться. Ким Сокджин разрушает — и не жалеет. А может... Может, дело и не в нём. Все эти годы его гложет мысль о том, что он предал доверие своего двоюродного дяди — главы клана Пак. Да, он исполнял поручения Кима безупречно, но если об этом узнает семья, он может не рассчитывать на прощение. Он шпион, перебежчик. Служит Ворону. Служит омеге. Потому что влюбился. Потому что подчинился. Потому что проиграл. На душе так тошно, будто он предал лучшего друга. Напрасно Со-Джун убеждал себя, что ему не было дела до Паков и Кимов. Изначально он заботился о своём благосостоянии и имел на это полное право. Но не заметил, как влюбился в Розового принца, влюбился в профессионального манипулятора, хитрого и изворотливого человека. И даже сейчас у него появляется неприятное чувство — будто он предаёт Сокджина, сказав всё это. И сколько бы он ни убеждал себя, что верен своему Дому и готов всегда прийти на помощь прекрасному омеге — ощущение это не проходит. Потому что так не бывает. Нельзя усидеть на двух стульях. — Ладно, посмотрим, какую пользу ты сможешь принести, — произносит Сокджин, намекая, что разговор окончен, и смотрит на часы на левом запястье.***
Чан Хëк сидит в глубоком кресле на низких лапках, ожидая своей очереди на аудиенцию к господину Киму. В горле клокочет что-то, похожее на рыдания внутреннего зверя. Тяжело и протяжно выпустив воздух из лёгких, он роняет голову на грудь и закрывает глаза как будто стараясь забыться или даже моментально умереть, лишь бы не осознавать очевидного и не присутствовать там, где сердце чувствует губительную боль и тяжесть происходящего в хозяйском кабинете. Он будто плачет без слёз, рефлекторно погружаясь в собственное сознание. Но какая-то неведомая сила не даёт ему окончательно уйти в себя, заставляя открыть глаза и одаривает вторым дыханием, включая глубинные резервы его тренированного организма. Голова кружится. Миллионы частиц запахов чужого альфы наваливаются с чудовищной силой. Рецепторы, расположенные в этмоидальных раковинах носоглотки, жадно впитывают информацию: запахи людей, погибших от рук Пак Со-Джуна, запахи пищи, съеденной тем ранее, и даже остатки выпитого вина… Он снова не смог спросить у господина, чего тот хочет от него, не смог узнать. А теперь будто не может встать, не может даже пошевелиться. В клубящейся какофонии запахов, звуков и цветов едва различим слабый, далекий, звучит внезапно нарушивший тишину гостиной голос Сюмина. — Наверное, тебе очень больно, старший брат… — со слышимым удовольствием он тянет обращение к нему. В его голосе — презрение, превосходство, насмешка. — Ты ведь тоже видишь, как господин Пак смотрит на него… — Сюмин, склонившись за спинкой кресла, медленно, будто сползающие змеи, прокладывает путь своими руками от плеч вниз, к его тяжело вздымающейся груди. Делает это почти интимно. Возможно, со стороны всё выглядит ужасно двусмысленно, но очевидно младшего брата не заботят возможные сплетни. — И ты наверняка знаешь, что твой господин отвечает ему взаимностью… — шепчет он, не нанося ударов. Нет, теперь брат действует намного коварнее — вливаясь в уши обжигающей жидкостью, которая с каждым словом всё сильнее пульсирует в его голове, грозясь взорваться. Боль заполняет горло, распирает изнутри, ощущение будто альфа внутри захлебывается, не может вдохнуть… Чан Хëк хочет закричать, но как только открывает рот — ничего не выходит. Он больше не человек — неповоротливое чудовище, неспособное совладать с собственными конечностями, каждая из которых будто весит тонну... Вспышки боли обжигают тело одна за другой, словно кто-то невидимый решил изрешетить его из пистолета, выпустив в него целую обойму. Зверя пронзают иглами, от уколов которых по всему телу растекается мерзкий, липкий холод. Внутри он задыхается от ужаса, истекая кровью. Крови всё больше — многочисленные раны расходятся, увеличиваясь в размерах, превращаясь в зияющие дыры, из которых начинают выползать хлопья колючей бледно-розовой пены, что жадно расползается по всему телу, ощущение такое, словно она разъедает его кожу, с громким шипением и потрескиванием обнажая мышечные ткани… Внутри его зверь пытается зажмуриться, чтобы спрятаться от страшного зрелища, оказаться в спасительной темноте, но он не может перестать видеть, и эта пытка изощреннее, чем вытворяет Ким Сокджин со своими жертвами на своей кухне. Очередная фраза. И словно резкий звук ударяет по ушам с такой силой, что кажется, будто кто-то пытается размозжить ему голову. Боль так сильна, что все остальные ощущения отходят на второй план. — А знаешь, иногда твой господин становится таким хрупким, ранимым, испуганным… В такие моменты он кажется маленьким, особенно когда видит страшные сны. Джин приходит ко мне в постель, — ехидно усмехаясь, шепчет Младший у самого его уха. — И тогда я его обнимаю. Знал бы ты, какой он горячий. Уффф, можно ошпариться. Ему кажется, он разобрал только слово «горячий». Брат атаковал его словно огнем. Он презрительно что-то произнес в ответ. Кажется, там было слово «заткнись» или что-то похожее на него. Сюмин по глазам понимает — он на грани истерики. То, что младший брат осмелился ему говорить… злит его. Злит в плохом смысле. На смену холодным, отточенным инстинктам убийцы приходит мстительная ярость человека. Чан Хëк резко хватает руку брата, покоящуюся на своей груди, разворачивается к нему лицом и, криво усмехнувшись, произносит: — За что ты мне мстишь, братик? — и выворачивает его ладонь в другую сторону. Сюмин зашипев от боли, в полусогнутом положении обходит кресло и опускается на одно колено у его ног. Молчит, глотая слёзы, и старается быстро переставлять ноги, чтобы не рухнуть. — Ты змееуст! — тут у брата что-то хрустит в руке, и он ещё сильнее кривится. Чан Хёк внимательно смотрит на омегу, и на его миловидном лице появляется выражение совершенно детской обиды, быстро сменившееся холодно-высокомерной гримасой. Надо сказать, что выглядит Сюмин в этот момент очень эффектно: породу его не скроешь… Младший брат старается скрыть свои чувства, но глаза всегда выдавали его. Ненависть, разочарование, боль так легко читается в них, что картина вызывает досаду и могло бы даже поколебать его решимость. Если бы он смотрел в его глаза чуть дольше, то он уже не уверен, как поступил бы, но Чан Хёк точно знает, что, задержи он взгляд чуть дольше, увидел бы во влажных глазах брата страх. — Ты… ты… — задыхается Сюмин — то ли от боли то ли от злобы. — Ты ни-че-го не делал, когда отец меня бил… — выдавливает он тяжело. — А я завидовал Джину. Потому что его отец говорил ему только гадости, но никогда не поднимал руку. Я считал это несправедливым. Чан Хëк отпускает его ладонь. Сюмин молча смотрит на высокого и крепкого старшего брата, вставшего из кресла, в котором чувствуется некая не бьющая в глаза властность. Он сидит на корточках, как-то сгорбившись, упираясь нескладными руками в пол. Спина его выгибается горбом, а выгоревшие до белизны волосы закрывают его лицо. Склонив голову набок, он спрашивает: — Что ты видишь? — Тебя, брат, — высокомерно осаживает его Чан Хëк, и что-то вдруг выплескивается в глазах альфы, то ли это грусть мелькает на миг, то ли глухое отчаяние с тоской пополам, но Младший этого не видит. Чан Хёк не смотрит на Сюмина, куда угодно, только не на него — слишком больно, невыносимо. А тот, мотнув головой, отгоняет ненужные эмоции, сжимает кулаки — да так, что коротко остриженные ногти впиваются в длинный ворс шегги. — Прости, брат, — долго молчит он, прежде чем выговорить. — Мы были детьми. И я… тоже боялся отца. В этот момент он слышит знакомые шаги. Затем — дверь кабинета тихо захлопывается, и ровный голос чужого альфы выдыхает ласковое: — Мой Розовый принц… А после — короткий, но сочный чмок. Очевидно взаимный. Прямо в губы. Внезапный поцелуй господина повергает его в шок: он несколько раз моргает, ошеломленный до безмолвия — зная, как сильно хозяин не выносит телячьих нежностей. Он едва сдерживает желание вытереть собственные губы — словно поцелуй прозвучал в его сторону. С настороженностью глядя туда, откуда должны появиться Ким Сокджин и его поздний гость. Раз, два, три… Однако секунды идут — и ничего не происходит. «Что они там делают»? — ошеломление зверя постепенно сменяется яростью, когда он улавливает сиплые выдохи и влажные звуки поцелуев. Чан Хёк нервно сглатывает. Это просто кошмар. Его личный ад. Внезапно — на шее он ощущает горячее дыхание. Каждый волосок на теле встает дыбом. Мурашки пробегают по коже. Он замирает, не в силах пошевелиться, чувствуя, как лавандовый аромат и тепло чужого тела окутывают его сзади. Воздух сгущается, наполняясь тревогой, напряжением и — пугающим волнением. Он пробует сглотнуть, но горло пересохло, и он едва может вдохнуть. Он медленно оборачивается. Приходится опустить голову, чтобы всмотреться в чёрные глаза младшего брата, обнимающего его поперёк груди будто удерживая его от расправы над соперником. — Тебе показалось, брат, — выдыхает тяжело Сюмин. Рёбра сжимают грудную клетку, не позволяя вдохнуть в полной мере, а тело становится тяжелым, как мрамор, готовясь остановить разъяренного зверя Старшего. — Ты же знаешь, Сокджин никого не целует, — шепчет он. Парочка, слегка растерянная, выходит из-за колонны, чтобы находящиеся в гостиной братья, наконец, могли их увидеть. Только один вопрос звучит в голове Чан Хёка: «Что вообще происходит»? — Я сказал всё, что было необходимо. Прошу прощения за беспокойство и отнятое у вас время, господин Ким. Вам стоит быть осторожнее, — говорит Пак Со-Джун. Поздний гость скромно одет во всё чёрное, движения его четкие, бесшумные. Поклонившись на девяносто градусов, не поднимая глаз, тот выпрямляется: — Всем до свидания. Со-Джун видит в гостиной всю компанию. Слегка улыбнувшись уголком губ, снова смотрит на Сокджина. Его внушительная фигура отбрасывает длинную тень на пол, когда он снова обращает внимание на слуг хозяина особняка. — Добрый вечер! — вежливо обращается он к домоправителю, бросив на альфу надменный взгляд, но Чан Хёк, похоже, не замечает этого. Все, находящиеся в комнате люди, несколько минут стоят в тишине, взгляд домоправителя устремленный только на хозяина, стоящего с руками в карманах брюк. Золотисто-каштановые волосы. Шоколад миндалевидных глаз в тени пушистых ресниц и бледность напряженных дней на тонких скулах, легкий румянец на схуднувших щеках, и крыльях носа правильной формы, плавная линия подбородка и точеная шея в вырезе белой рубашки придают облику господина невинное очарование. Глаз Сокджина и изгиба губ безмолвно взирающего на Пак Со-Джуна касается мимолетная, теплая и лукавая улыбка. Он виновато усмехается, когда переводит взгляд на Чан Хëка. Сейчас из косметики он замечает на лице омеги только немного туши на ресницах и влажный блеск на губах. Естественная красота молодого господина для него как глоток свежего воздуха. Сокджин единственный выглядит собранным и хладнокровным из всех присутствующих в гостиной. Пак Со-Джун направляется к выходу, его тяжелые шаги эхом отдаются по огромной зале, где высокие потолки поддерживают резные колонны особняка Ким. Сокджин молчаливо провожает взглядом удаляющегося гостя. Паку не стоило поддаваться. Что из этой встречи получилось, Чан Хёк чувствует кожей. Игривый огонек в глазах немого соблазнителя, ухмылка на его сочных губах, Со-Джун воспринял за повиновение и согласие, когда обернулся в последний раз у самого выхода. Согласие — хищный оскал за улыбку принял, не подозревая, что розовый омега может ему горло перегрызть. — Чан Хёк, пойдем. — властно произносит Сокджин, поправляя взлохмаченные волосы на загривке.***
Зал книжного клуба погружён в полумрак. Шорох страниц, шелест шёлка создают особую атмосферу. Высокие дубовые стеллажи с кожаными переплётами тянутся к потолку, а над мягкими креслами висят лампы с зелёными абажурами, мягко освещая пространство. В воздухе смешиваются терпкий запах кофе, благородной кожи и едва уловимый аромат воска для мебели. Просторные залы разделены на личные кабинки с высокими деревянными перегородками — каждое такое пространство словно отдельный мир. Правила клуба не допускают громких звуков и разговоров — общение разрешено лишь шёпотом. Каждый омега здесь имеет персонального слугу — безмолвного, в чёрном фраке с белыми перчатками, тень, постоянно сопровождающую хозяина. За одним из окон, занавешенным тяжёлыми шторами, в кожаном кресле удобно располагается Ким Сокджин. Его пальцы медленно листают свежую прессу, но взгляд периодически отвлекается, будто он обдумывает что-то важное. В его глазах — бескрайняя и чуждая пустота. Нет ни холода, ни тепла, ни отчаяния, ни крупицы жизни. Лишь холодное, величественное сияние турмалиновых омутов и пурпур далёких туманностей. Его гордая осанка говорит о силе духа — крепкой и бессердечной. Он не читатель любовных романов — в руках у него свежая газета, где красным шрифтом выделена статья о смерти крупного бизнесмена из Дома Нефалем. Тело погибшего нашли с ужасными следами пыток: раздробленные костяшки пальцев, порезы на щиколотках — детали, должно быть, вызывающие у многих холодок, но Сокджин обожает звук хруста ломающихся суставов и ощущение, отдающееся волной от руки к телу, от соприкосновения лезвия с живой человеческой кожей. Тут, вероятно, совесть должна была бы его упрекнуть, должно быть, ей хотелось сказать что-нибудь ласковое и нежное носителю, но ведь это было бы признано как слабость, чего не допускает его порабощённый тьмой внутренний «резервуар». Поэтому она молчит, а тело продолжает заниматься своими делами, с тяжестью в той самой пресловутой душе. Омега внутри дуется в углу его грудной клетки, преувеличивая свои обиды. Сокджин знает, что в сердце своём его зверь стоит на коленях перед ним, умоляя сорваться под крыло альфы, а он находит мрачное удовлетворение в этом сознании, наказывая самого себя. Он ничего не проявляет со своей циничной стороны натуры и не обращает внимания на жалкие терзания омеги. Наболевшее сердце отныне успокоилось навеки. Теперь оно — один сплошной кусок студня, желе, не поймёшь даже, живое оно или нет. Скорее всего, биологи отказались бы признать его живым. Он потратил половину жизни на людей, которые его ненавидели. А теперь он живёт для того, чтобы их уничтожить. И при этом многие из них поклоняются его красоте — и не замечают зло его сердца. Он всё ещё жив, и у него есть время, чтобы всё изменить. Теперь он избавился от своих слабостей. Ему глубоко плевать на всё происходящее в мире, и он больше ничего не чувствует. И это радует. Этого достаточно для победы… В фарфоровой чашке с гербом клуба — изображением ворона — стоит кофе. Его беззвучно поставил слуга на маленьком серебряном подносе, аккуратно положив рядом крохотную тарелочку с двумя хрустящими круассанами и нежно-кремовыми сливками. Лёгким движением пальцев, взяв пинцет, слуга бережно кладёт в чашку два кусочка сахара, затем беззвучно размешивает напиток. С филигранной точностью нарезает свежий круассан на ровные дольки и тонко мажет сливочный крем. Сокджин, не отрывая взгляда от газетной страницы, лишь слегка кивает, позволяя ритуалу продолжаться. Резкий звук. Глухой удар двери разносится по залу, как выстрел в соборе. Тишина, священная для книжного клуба, трескается — будто лак на фарфоре. Гулкие шаги нарушают глухой покой. Несколько омег во втором ряду вздрагивают: один зажимает край страницы, другой невольно опускает взгляд, как перед грозой. Но Сокджин не поднимает глаз. Он переворачивает страницу газеты, как будто ничего не происходит. В следующую секунду на стол возле его кофейной чашки с глухим стуком ложится досье, перевязанное красной лентой. Герб прокуратуры — рельефный, холодный, как печать приговора. — Ваши кулинарные эксперименты попали в отчёт патологоанатома, господин Ким, — почти беззвучно говорит Кон Ю, появившись перед ним и глядя свысока. Офицер держит себя с достоинством и даже какой-то архаичной высокомерностью, которая, впрочем, идёт ему. Он действительно выглядит как солдат: на его лице читается та суровость, что приходит к человеку лишь после борьбы за собственную жизнь. Высокий, темноволосый, облаченный в деловой костюм — вроде бы обычный, как у любого гражданина Когурё, — и всё же он привлекает взгляды, все статусные омеги украдкой следят за ним. Представителю закона, вероятно, глубоко за тридцать, его лицо обрамляют чёткие скулы, тёмные волосы; альфа обладает жилистым телосложением, в котором, тем не менее, чувствуется сила. Это ясно по тому, как его руки автоматически останавливаются подле поясной кобуры, и по выражению лица Сокджин понимает: офицер молча сканирует каждый закуток в зале, проверяя, нет ли поблизости засады, всегда думая на несколько шагов вперёд. Зрачки альфы фокусируются на его глазах, а в улыбке, которой он одаривает сидящего в кресле члена клуба, читается странное благодушие — словно её владелец видит в этом мире нечто такое, чего не замечает никто другой. Сокджин молчит. Медленно складывает газету, откладывает её в сторону. Прищуривается. Молчит ещё миг. Затем еле заметным движением пальцев дает знак стоящему за ним слуге. Тот мгновенно исчезает в тени, словно растворяясь в воздухе. Он берёт чашку. Сжимает. — Офицер, вы испортили мне кофе. Теперь он холодный, — шепчет он. Пухлые губы изогнуты в подобии усмешки. Изящным жестом он ставит чашку обратно на стол и поправляет свои сильно отросшие шоколадного оттенка волосы, перебрасывая их назад, за плечо. На мочке левого уха ярко поблескивает сапфир. Кон Ю опускается в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Кладёт ногу на ногу. Медленно оглядывает лицо первого омеги клана «Химеры», будто примеряя его на прицел. — Может, я закажу вам новый. На вашей кухне, — насмешка едва проскальзывает в его тоне, как яд в мёде. По спине Сокджина пробегают холодные мурашки. Как бы он ни пытался убедить себя, что не боится, что это не может быть тот самый человек, способный схватить его за жабры... Виден чужой навык — каждое его движение, возраст, внешний вид… Этот профиль Сокджин уже не сможет забыть. — Я нарушил правила клуба. Но, видимо, это не самое страшное нарушение в этом зале, — голос Кон Ю почти ласков, как шелест страниц. — Вы не скучали без меня, господин Ким? Он замечает: у других столиков, где сидят омеги, нет второго кресла. А у Сокджина — есть. Именно в нем и садит сейчас альфа. Сокджину приходится подняться, плотнее прижимаясь к спинке кресла. Чувствуется напряжение, которое ощущают все присутствующие в клубе. Альфа и омега пристально вглядываются друг другу в лицо. В глазах альфы — дикая злоба. Причина которой — прошлая победа омеги. Но сейчас Кон Ю всё равно: он уверен в своих силах, подпитанных собранными доказательствами и доносом его марионетки. Он верит в себя, потому что обратного пути уже нет. Свой козырь он был вынужден выложить сразу, и теперь ему остается лишь придумать что-то новое, чтобы одержать над Вороном победу. Сокджин берёт в руки папку и без спроса открывает ее. Откинувшись в кожаном кресле, он читает отчёт. Его волосы отросли, а челка зачесана на бок. Карие глаза бегают по строкам, а рот, с вечно приподнятыми уголками губ, беззвучно произносит текст. Строгий костюм в сочетании с бледной кожей прекрасно сидит на его худощавом теле. Потухшие глаза быстро изучают материал. И чем ниже они опускаются, тем больше в их уголках собирается крохотных морщинок. — Знаете, офицер, как говорил мой отец: если умеешь что-то делать — не делай это бесплатно, — оценив усилия офицера, он одобрительно кивает, небрежно возвращая папку на место. — Сто сорок четыре незнакомых мне термина, и я не уловил сути предъявленного обвинения, — с некоторым злорадством подтверждает он. — Встречаются весьма интересные. Но есть один недостаток. Ко мне они не имеют никакого отношения. С некоторой брезгливостью он отодвигает папку от себя. — Всё элементарно, господин Ким. Вы попросту грязно сработали и оставили за собой следы. Это бывает с теми, кто слабо знаком с логикой сыщика. Поверх папки шлёпается фотография, усеянная яркими цветами. На ней — труп. И официальный вызов к главному прокурору города. В качестве подозреваемого. Жест получается красивый — точно козырный туз, элегантно брошенный на стол в разгар партии. — На этот раз мой запрос в полном порядке, наверху одобрили, господин Ким. Можете проверить. Сокджин хмурится. Кон Ю на секунду думает, что сейчас Ким просто велит ему убираться из клуба. И впрямь — в его глазах мелькает нечто подобное, сродни колючему гальваническому разряду. Но первый омега не случайно считается одним из опытнейших игроков в криминальном мире. Ему наверняка знакомы хитрость, подозрительность, ярость и дерзость. Но также — и любопытство. Именно поэтому он молча берёт документ. Ловкие тонкие пальцы, которые, впрочем, выглядят достаточно сильными, чтобы согнуть свинцовую трубу, быстро раскрывают сложенный в четыре сгиба лист. На проверку уходит не более десяти секунд. А на чтение — две минуты. — Я непременно прибуду на допрос. Только со своим адвокатом, офицер, — отвечает Сокджин, всё ещё держа документ в руках. — Так полагаю, это моё? — Возможно, он окажется умнее, и поможет вам избежать суда, — язвительно предполагает Кон Ю. — Или решит, что преследование вашей персоны стоит отложить… и сделать перерыв на пирог с персиками? Кон Ю мгновенно перестаёт острить, как только омега поднимает на него взгляд. От такого взгляда, должно быть, молоко скисает, а горящее в камине пламя — тухнет. — Ну хорошо, — продолжает Сокджин беседу, будто ничего не произошло. — Вы победили. Так остановитесь, господин Кон Ю. Проявите милосердие. Так нет же. Вы буквально захватываете меня, несчастного, уже не способного к сопротивлению, вешаете, как преступника на висилицу. Не щадя, и наверняка стоя по колено в крови — как и те, с кем вы ведёте войну. Вот это я понимаю — доблесть и честь! — ухмыляется он. — А если так подумать, всё из-за чего? Кому моё падение выгодно? А? Государству? Видите ли, все те, кто наверху, тоже исповедуют религию хрустящих банкнот. Почитают не Всевышнего, а совершенно других богов. Вот они и расправляются вашими руками со своими соперниками. А вам, как нищим побирушкам, нужна территория. Вот вы чужую-то и жаждете занять. Кто не с нами — тот против нас, ведь так, а, офицер? И что же с такими, как я, сделает наисправедливейший и бесстрастнейший суд Когурё? Да ничего. Рука руку моет. Вы наверняка знаете, что только я могу утопить в крови иноземцев — тех же Бахлул, британцев, триаду Ван. А меня ещё обвиняют в совершении злодеяний. Как нехорошо. Да я всего лишь шепчу на ушко другим, а те уже проливают реки людской крови. — Ну да, ну да, — после небольшой паузы продолжает Ким. — Понимаю. Если зло совершают свои, избранные, — то это правильно, это законно, этого хочет справедливый суд. А если другие, защищаясь, нападают друг на друга — то они плохие, недостойные жить, их кучка избранных должна покарать. — Вы, как всегда, извращаете истину, господин Ким, — качает головой Кон Ю. — Никто никого никогда не побуждает к убийству. Но уничтожение не ведёт к порядку. Прежде всего нужно уничтожить старый порядок, который вы и подобные вам установили на полуострове. Потому как чистота достигается не убийством, а исторжением самой сути греха — из самой сердцевины. А я считаю именно вас — червоточиной на моём полуострове. — Да знаю, знаю: грех, убийства, — отмахивается Сокджин. — Если не пропалывать сорняки, то они разрастутся, забивая собой злаки. И в конце концов злаки, под их натиском, увянут. Знаю я всё это! Только это всё — отговорки. Но ведь я же не сорная трава, а человек. Хотя?.. — задумывается омега. — Какие же и те люди, на которых вы работаете? Они же все как животные. А что присуще всем животным? Жрать, спать и размножаться. Вот их удел. Нужно ли быть справедливым ради них? Вечно жрущих и обуреваемых похотью. Для чего ты, офицер, сейчас изнуряешь своё тело, мозг? А? Посмотри на себя. Потерял в весе, осунулся лицом, господин служитель закона и порядка. И всё это — ради вот этих чванливых, непостоянных избранных?! — усмехается Сокджин. — Заметь, я ничего у тебя не прошу и ничего тебе не даю. Лишь только предлагаю, как и прежде. Вот и всё. Это будет только твоё решение, без всякого давления с моей стороны. У тебя же нет ничего — я же дам тебе всё. Всё итак вскоре будет подчиненно лишь мне. Взамен прошу только поклониться. Всего один раз. Это же немного. Никто даже этого не увидит. Просто стань на одно колено и склони голову. Вот и всё, что я прошу. Ну же — всего лишь один, единственный поклон. И ты займёшь место по правую руку от меня. — Вы предлагаете мне трон, как будто я пешка в вашей игре в шахматы. Но я не хочу трон. «Я хочу доску. Я хочу, чтобы королями и пешками распоряжался я. Простые граждане, главы кланов, главари преступных ячеек — все они ничто, если ты стоишь над самой системой», — думает он, но вслух не озвучивает. «Пожалуй, я откажусь. Пусть думает. Это делает меня опаснее». «Молчишь. Делаешь вид, что размышляешь… Смешно. Но я тебя вижу», — понимает Сокджин. — Ну вот вы, офицер, уже и входите во вкус, — почти мурлычет Сокджин, обличающе ухмыляясь — вызывающе, почти дерзко. Затем нарочито медленно облизывает губы, позволяя языку задержаться на нижней — пухлой и влажной, чуть приоткрытой, как будто приглашая к укусу. Он знает, что Кон Ю чувствует: как эта вибрация, эта омежья химия, ползёт вверх, скребётся под кожу. Инстинкт знает, кто перед ним. — Признайтесь, власть прельщает, — голос Сокджина опускается до шелестящего полушёпота, будто капает яд в ушную раковину. — Я же могу доставить вас на пьедестал. Я сильный Ворон и могу нести в когтях не только смерть, но и корону. Тишина звенящая. Слышно, как стрелка часов щёлкает где-то в углу зала. Кон Ю смотрит на него. Долго. Слишком долго — напряжённо и сосредоточенно. Он будто оценивает сделку: как юрист, как чиновник, как палач. Но Сокджин словно хищник древнее, чем приличия. Офицер долго молчит. Продолжает думать. Делает это с такой нарочитостью, что Сокджин вскоре все понимает сам. Он не пойдет на сделку с дьяволом. «Слишком правильный?» — первое предположение приходит, как рефлекс. Но, вчитавшись внимательнее, Сокджин осознаёт: «Нет. Такой же, как я. Этот человек слишком любит власть.» Он усмехается. — А вы уверены, что сможете противостоять омеге? — Слова текут, как шёлк. Голос капает прямо в нерв. Он наклоняется. Томно выдыхает слова прямо в ухо офицера, и их дыхания на мгновение совпадают. И тогда альфа реагирует. Резко... Молниеносно. Он оказывается в сантиметре. Его рука взмывает вверх, хватает Сокджина за загривок, оттягивает волосы назад, обнажая хрупкую, красивую шею. Вены омеги слабо пульсируют. — Мой совет. Альфам, безусловно, — как говорил мой папа, — не стоит доверять тем, кто с приторно-сладкой, фальцетной заботой в голосе и с обворожительно лживой улыбкой на красивых, подрагивающих губах. В любой момент голос может осипнуть, улыбка — превратиться в гримасу, а из-за шикарных губ — показаться ядовитое жало. Он склоняется. Клац — зубы смыкаются в воздухе, в сантиметре от его кожи. Не укус. Предупреждение. Или приглашение. — Я буду нагинать тебя медленно. Но не беспокойся — только по закону, недоомега, — шипит он и резко отпускает, брезгливо отстраняясь. — Мне мало только плохих парней. Хочу и хороших тоже, — насмешливо говорит Кон Ю, чуть кривляясь. А потом, в одно мгновение, его лицо превращается в дьявольское, нависая над лицом Кима. — Хочу управлять всеми. И тобой в том числе, Ворон. Сокджин смотрит в упор. Напряжение между ними искрится, сплетаясь в электрически заряженный узор, призванный подавить энергетически слабого омегу. Но Сокджин сопротивляется. И отчётливо, практически по слогам, произносит: — Я обещаю тебе ад, — он кивает напоследок. — А я всегда храню обещания. В отличие от вас, альф. Сокджин чувствует, как багровеет, но не позволяет дрожи коснуться лица. Сохраняя остатки достоинства, гордо встаёт с кресла во весь рост и принимается отряхиваться — точно не от пыли, а от самой ситуации. Будто сбрасывает с плеч скомканное напряжение разговора. И уже торжественно шагает к широкому дверному проёму грациозной походкой, чуть покачивая бёдрами. Омега исчезает. Альфа с полуоткрытым ртом провожает его взглядом. Пока Сокджин не покинет зал, он, кажется, физически не способен заговорить. По-настоящему он понимает, что произошло, только спустя несколько минут. А может, и позже. Офицер не счёл нужным что-либо сказать. А может быть, слишком долго раздумывал над формулировками — и потому просто не успел их произнести. Сокджин буквально вылетает вон из зала, а вскоре и вовсе покидает здание клуба. Выйдя за ворота с перекошенным от гнева лицом, он медленно идет по улице. Тревога и беспокойство вызывают скребущее чувство в груди, будто нечто острое царапает изнутри. И вдруг он останавливается — резко, как вкопанный. Мысли вертятся с новой скоростью, как шестерёнки, запускающие весь механизм. Он вновь прокручивает в голове схемы, формулы, фразы — и только теперь до него по-настоящему доходит суть сказанного офицером. Он отвечает себе сам, вслух, тихо: «Недоомега». Бывает, разуму нужно время. События постепенно укладываются в голове, замешательство рассеивается, и появляется ясность — как действовать, что делать дальше, кем быть. Словно по мановению волшебной палочки, гнев стремительно уходит. Вместо него остаётся сухая, холодная решимость. Сокджин удовлетворённо улыбается. Медленно, точно зная, что делает, ловко поддевает пальцами мобильный телефон. Выуживает гаджет из внутреннего кармана и, не колеблясь, набирает номер своего верного слуги.
