Открой глаза

      «Первое впечатление всегда обманчиво» или же «Первое впечатление всегда правдиво»? В какой из этих фраз истины больше, а в какой меньше? Для каждого ответ будет свой, но ковен, образованный не безызвестной Агатой Харкнесс, нашёл его для себя в первом афоризме: дорога ведьм красива, но опасна; дома, встречающиеся на пути симпатичны, но смертоносны; семейные узы, заплетённые самим богом, могут развязать люди, что чтут порядки и обычаи больше, чем своих самых родных людей, допустивших ошибки.       Перед ведьмами парит призрак Эваноры — мать Агаты, что веками злится на неё за убийства и ту бесчестность, которую Харкнесс младшая олицетворяет одним своим существованием. Плевать она хотела на то, что эта куртизанка — её дочь, наследница и самая могущественная ведьма из ныне живущих, упокоением души для женщины станет только её смерть, по жестокости соревнующаяся со всеми теми деяниями, что сама Агата сеяла по земле.       — Она нужна мне мёртвой! — выкрикивала та, не щадя чувства ведьмы, — родить тебя было ошибкой, которую я по неопытности своей совершила.       Харкнесс же молчала в ответ на отравляющие её фиолетовую душу слова, словно маленький ребёнок опуская глаза вниз. Рио, наблюдая за вырисовывающейся картиной, тихонько хихикала в углу, после чего своей уверенной походкой вышла в центр.       — Что тебе нужно от неё, Эванора? — спрашивала она, скрестив руки на груди, — я думала, что ведьма, убивающая ведьм — не совсем про сестринство.       — Скажи это Агате, — бросила женщина, изобразив гримасу крайнего отвращения, — она первая нарушила этот закон.       — Так разве стоит вам, о мудрейшая из мудрейших, уподобляться ей? — играла Видаль, раздражая призрак всё больше.       — Я так или иначе заберу её с собой, ибо в моём царстве нет больше никаких правил и традиций, — кричала Эванора, направляя все свои силы в сторону дочери.       — Нет, — парировала Рио, — она моя!       Она гнулась, словно ветки тонкого, молодого дерева на сильном ветру. Корчилась от боли, выворачивала руки и рвала на себе одежду под воздействием потусторонних сил. Её бросало из стороны в сторону под контролем призрачной матери, которая наблюдала за этим со стороны, кидая на дочь лишь злорадную ухмылку. Рио слышала, как ломаются кости Агаты, а ковен безучастно наблюдал за семейным геноцидом, прячась друг за другом.       Поначалу Харкнесс кричала и сопротивлялась, пока мать швыряла её из стороны в сторону, но через несколько мощных ударов об потолок замолчала, что до ужаса напугало Рио. Ведьмы и подросток вжались в стену, лишь бы Эванора не задела их, а Видаль смело стояла посередине комнаты, в оцепенении не способная на размышления.       — Тебе, Агата, в огне адском гореть за то, что ты совершила! — кричала её мама, размахивая руками.       — Она уже в отключке, остановись! — просила Рио, беспомощно стараясь остановить призрак.       — Я хочу, чтобы она умерла в агонии!       — А я хочу убить её сама, — кинула Рио, направляя поток своей магии на стены дома и защищая его от любых потусторонних взаимодействий.       Призрак начал постепенно растворяться, требуя прекратить, но зелёная ведьма не внимала её просьбам, заполнив каждый миллиметр пространства своей силой. Зелёные клубы дыма обвили дом, и женщина, находясь будто бы в прострации, не могла остановиться растрачивать свои способности. Её основная цель — изгнать призрак матери, что издевался над телом Харкнесс. Остальное перестало иметь хоть какое-то значение.       — Если ты хочешь ей помочь — остановись, — из ниоткуда послышался голос Лилии, что трепала ведьму за плечо.       Рио вышла из собственного транса, оглядываясь по сторонам. Тело Агаты не видно, ведь свет так и не вернулся, и, приказав подростку разобраться с щитком, Видаль выкрикивала имя салемской ведьмы с надеждой на то, что она ответит. Вокруг стояла гробовая тишина, обусловленная охватившим ужасом, и стук чужих сердец был слышен куда лучше, чем дыхание Харкнесс, на которое Рио рассчитывала опереться.       — Агата? — спрашивала она в пустоту, — где ты, милая? Подай свой сломленный голосок, ну же.       Парень настроил провода, и помещение, наконец, озарилось светом. Этот уютный, небольшой и по-детски завораживающий домик стал для ведьм очередной обителью ужаса, страха и боли, к которой невозможно было привыкнуть. Ковен молча стоял в сторонке, оценивая происходящие за эти несколько дней события, но из размышлений их вывел отчасти радостный вздох Рио, которая отыскала бренное тело, лежащее в углу.       Она подошла к Агате, что в неестественной позе покоилась во тьме, и приподняла её, оперев на деревянную стену. Ведьма понятия не имела, что именно у неё было сломано, но звук трескающихся о потолок костей до сих пор звучал в её ушах, неприятным покалыванием отдавая в чёрное сердце. Постучав по впалым скулам, Видаль приказывала той очнуться, но Харкнесс, на искреннее удивление каждого, её не слушалась.       — Перестань, Агата, — посмеивалась Рио, — тебя не могла убить твоя собственная мать в обличии еле заметной дымки, вставай.       Женщина же продолжала не подавать видимых признаков жизни, заставляя зелёную ведьму неотрывно смотреть на себя. Видаль скользила взглядом по её коже и этим дурацким морщинам на лбу и переносице, которые лишь добавляли той шарма и эксцентричности. Рио помнит, как много лет назад раздавала Агате непрошенные советы по поводу активной мимики и её влияния на появление впадин, но ведьма лишь хихикала над ней, приговаривая что-то по типу «И что с того? Любить меня перестанешь?». Ответом всегда было некое «Нет, не перестану. Никогда не перестану», но сказанное настолько тихо и про себя, что вторая часть ускользала от Харкнесс, радуя Видаль.       — Прекращай, — сузила она брови к переносице, — все уже поняли, что ты любишь пранки, но чем дольше ты этим занимаешься, тем мучительнее будешь умирать от моего клинка.       Дальше взгляд ползёт к глазам — прикрытым, но всё равно улыбающимся в этой привычной ей манере высокомерия и надуманной игривости. Широкие, изогнутые брови всегда подчёркивали выражение лица Агаты, и её умение ими играть стало практически любимой особенностью Рио, о которой она никогда и никому не рассказывала, скрывая даже от самой себя.       — О чём идёт речь, дорогуша? — риторически спрашивала салемская ведьма то поднимая, то опуская брови в течение своего монолога, — думаешь, я не заберу все твои силы сразу после предоставления мне такой возможности?       Она опять улыбается, щурится, смеётся глазами, а Рио запоминает каждое незамеченное той движение, тайно смакуя их в воспоминаниях.       — Уверена, что заберёшь.       Впалые скулы, чёткий овал лица и этот немного грубый, острый и вечно снующий повсюду нос стали для Агаты изюминкой, о которой она, наверняка, даже не подозревала. Видаль незаметно для всех оглядывала её точёный профиль в полутьме, мечтая провести пальцем по этой еле заметной горбинке на носу и порезаться об эти скулы, лишь бы по-настоящему оставить на своём теле шрам от этой ведьмы. Во время ссор Рио всегда парировала с Харкнесс, как самый искусный манипулятор, зная, что слова про «шрам на её чёрном, бьющемся ради неё сердце» растопят весь напыщенный лёд Агаты, заставляя ту выдохнуть и закончить спор. Несмотря на это, обе женщины понимали, что след, оставленный на сердце, не сможет затянуться так легко и просто, как физический шрам на теле, служащий напоминанием о её прикосновениях.       — Это перестаёт казаться мне смешным, — закатывала глаза та, — тебе самой не надоело?       Но любимейшей частью тела ведьмы у Рио были губы. Эти две розовые полоски, на каждом шагу выплёвывающие яд, для Видаль по ночам шептали нежности и сложно выговариваемые слова о любви, которые никто никогда не слышал и не услышит. Видаль припадала к ним всякий раз, как выпадет возможность, кусала до изнеможения, зацеловывала до красноты на щеках и изучала каждый миллиметр, каждую прожилку и изгиб, что те принимали во время утех. Во время разговора она зачастую смотрела не в глаза, а на её губы, наблюдая за тем, как ритмично и сумбурно они формировали отравляющие народ слова. Рио целовала Агату каждый раз так, будто именно этот поцелуй станет последним, и ни разу об этом не пожалела: будучи уже несколько долгих десятков лет без неё, она помнит буквально каждое, даже самое короткое соприкосновение губ, снящееся по ночам как сладострастное видение и сущий кошмар одновременно.       — Она умерла? — спросила Дженифер, вызывая у зелёной ведьмы неожиданную вспышку агрессии.       — Нет!       Волосы у Агаты кудрявились, отчего сейчас сплелись в настоящее безумие: спутавшиеся в воздухе колтуны спускались к плечам, торчали в разные стороны и образовывали тугие узлы, но с этим они разберутся позже. Рио лишь проводила по ним пальцами в попытке чуть-чуть улучшить ситуацию или сделать вид, что это действительно что-то изменит, а перед глазами рассыпались воспоминания о том, как эти же самые волосы мирно покоились на белых подушках, оставляя свой запах повсюду. Видаль любила играть с ними, незамысловато трогать и поглаживать голову Харкнесс в моменты, когда она не может уснуть или нервничает, но происходящая сейчас ситуация не была похожа ни на то, ни на другое.       — Просыпайся, — повысила она голос, — я сказала вставай!       Продолжая трясти тело ведьмы, Рио злилась и не могла понять, на что именно: на Агату, которая по какой-то причине неподвижно лежит без признаков жизни, на её мать, которая подвергла свою родную дочь столь ужасающим мучениям, или на себя, отчего-то слишком остро и болезненно реагирующую на происходящее.       — Рио, нам, кажется, пора, — шептала Элис, пытаясь мягко увести зелёную ведьму от другой.       — Не трогай меня, — прошипела та, — она жива.       — Ты недавно направляла на неё клинок и несколько раз пыталась убить, — вслух размышляла Дженифер, которой, по большому счёту, плевать было на наличие Харкнесс в их импровизированном ковене.       — Закрой рот, — терялась ведьма, — вы все ни черта не понимаете.       Видаль взяла лицо Агаты в руки, продолжая требовать проснуться. Её голова падала, и недавно присоединённая положила обессиленное тело себе на ноги, склонившись перед ним. В голове то затихали, то обрушивались голоса, предполагающие, предлагающие и непонимающие, но во всей этой какофонии звуков Рио могла расслышать лишь постоянно повторяющееся имя той, что одним лишь своим присутствием вновь наполнила жизнь зелёной ведьмы смыслом.       — Агата, — на выдохе произносила она раз за разом, — Агата, ты хоть понимаешь, что будет, если ты умрёшь? Ты не можешь умереть, ты понимаешь? Пожалуйста, вставай, Агата, хватит притворяться!       Ковен столпился вокруг этой действительно душераздирающей сцены, пытаясь придумать, чем в такой ситуации можно помочь. Каждый уже понял, что без Агаты ничего не изменится для всех, кроме Рио, и в сердцах взыграла жалость, сочувствие и беспомощность, от которой ведьмы избавятся уже через некоторое количество часов.       — Пожалуйста, — Видаль обронила первую слезу, сразу скрывая её от посторонних глаз, — пожалуйста, очнись… — она трясущимися пальцами водила по лицу Агаты, останавливаясь то на губах, то на носу, — я же тебя из-под земли достану и ты знаешь это, тебе умирать нельзя!       Рассматривая её лицо, роняя на него солёные слёзы, зелёная ведьма постепенно начинала верить в то, что Харкнесс не притворяется. Она не слышала её дыхание, не чувствовала под дрожащими руками сердцебиение, а веки той продолжали не открываться, пугая Рио всё больше и больше. Ни одна из манипуляций не действовала, и Видаль наклонилась к её уху и сказала то, что не должен был слышать никто, кроме самой Агаты.       — Если ты не очнёшься, я не смогу отвести тебя к сыну.       Вернув голову в прежнее положение, изменений она не наблюдала, отчего сердце всё с большим энтузиазмом выпрыгивало из груди. Решения одно за другим проносились в мыслях Рио, а глаза бегали в разные стороны в отчаянной попытке найти то, что сможет помочь Харкнесс. Одна идея громче всех остальных кричала внутри женщины, но осуществлять её — значит растоптать свою гордость, проиграть в многовековой войне и пойти против самой себя.       Хотя, кому она врёт? Она действительно пойдёт против себя только в том случае, если не поможет Агате — этой противной, эгоистичной, самовлюблённой, но любимой ведьме.       Аккуратно положив тело женщины на пол, Видаль резко встаёт, глубоко вдыхая затхлый и тяжёлый воздух в лёгкие. Ковен автоматически сделал шаг назад, наблюдая за происходящим и делая прогнозы в своей голове, пока Рио настраивалась на то, что ведомо было только ей. Её дыхание учащалось с каждой секундой, а чёрное сердце намеревалось разорваться, но страх отступал, сменяясь решимостью и уверенностью. В лачуге заморгал свет, и ведьмы вновь напряглись: всем показалось, что Эванора вернулась за бренным телом Агаты, отчего каждый оглядывался по сторонам. Лишь Рио закрыла глаза, наполняя помещение своей зелёной энергией.       — Что она делает? — взволнованно спросил подросток, не услышав ответ и продолжая таращиться на Видаль.       Та перестала обращать на что-либо внимание: концентрируясь на Харкнесс, все зелёные волны, окутывающие до этого дом, сменили направление и устремились прямиком в лежащее тело, изнутри наполняя его силой и жизнью. Каждый миллиметр испытания искрился зелёным, магия Рио была повсюду и обволакивала всё, на что натыкалась, после чего возвращалась обратно к Видаль, что сразу направляла свою мощь на Агату. Ковен в неверии пятился назад, задаваясь вопросами и не понимая мотивы ведьмы, которая способна прямо сейчас убить себя ради той, что могла бы растоптать её и даже не заметить.       — Зачем она это делает?! — кричала Дженифер, спрятавшаяся за Лилией, — разве это поможет?       — Чёрное сердце, — озарилась осознанием старушка, кивая себе под нос, — они обе связаны друг с другом намного глубже, чем мы можем себе это представить.       Зелёная ведьма не слышала их догадки: полностью и целиком обращённая на Харкнесс, она вдыхала в неё жизнь своей смертоносной силой, но не понимала, отчего та до сих пор не воспряла.       — Агата, давай, — шептала та, — давай, Агата, пожалуйста!       Все те бирюзовые, салатовые и изумрудные оттенки вдруг смешались с фиолетовым, образовывая собой настоящее смешение двух сильнейших взаимодействий. Постепенно зелёный растворялся в этой бойне цветов, и всё внимание забирал этот чёртов сиреневый, исходящий от всё ещё неподвижного тела Агаты: она забирала силы Рио себе, перетягивала каждую её крупицу, а Видаль, неспособная остановить поток льющейся из неё энергии, лишь кричала, пытаясь поверить в то, что её убивает спасённая ею же женщина.       Помещение сливалось воедино, повсюду был этот тёмно-фиолетовый и сквозь него мелькали проблески зелёного, что истончался с каждым мгновением, превращаясь не в мощь, а лишь в жалкое её подобие. Харкнесс не понимала, что делает, но сознание постепенно возвращалось к ней, подпитываемое энергией Видаль, сопротивление которой с каждой секундой слабело. Агата была убеждена, что кто-то из её врагов наносит удары, пользуясь затруднительным положением той, и когда тело, наконец, окрепло, на её злорадном лице появилась знакомая всем ухмылка, забирающая души.       — Агата, открой глаза, — просила Рио своими последними вздохами, — это я, Агата, открой глаза!       В мыслях ведьмы гулял чей-то до боли знакомый голос, то ли раздражающий, то ли успокаивающий: он то кричал, то шептал, умолял и требовал, но Харкнесс не могла разобрать слова в обилии всех тех мыслей и звуков, кружащих вокруг неё.       открой глаза открой глаза открой открой открой открой глаза открой глаза открой открой глаза глаза глаза открой глаза открой глаза открой глаза открой глаза открой глаза открой глаза глаза

открой открой открой глаза открой глаза открой открой глаза глаза открой открой открой глаза открой глаза

открой глаза открой глаза открой глаза глаза открой открой открой глаза

глаза открой глаза глаза глаза глаза открой глаза открой открой глаза

открой глаза открой глаза открой открой глаза глаза открой открой глаза открой глаза открой открой глаза открой глаза открой открой глаза открой глаза открой глаза глаза открой глаза открой открой глаза открой открой открой глаза глаза глаза

открой глаза

      Старшая ведьма не вставала, продолжая лежать на полу, а чужие силы будто через сосуд проникали в её тело, наполняя ту мощью, стойкостью и жизнью. Зелёная энергия продолжала стремительно перетекать в Агату, но внезапно, словно по чьему-то приказу она открыла глаза, видя перед собой Рио практически без сил. В очах Харкнесс тотчас застыл ужас, сожаление и отчаяние от осознания того, что она делает, и разноцветные ветви быстро начали исчезать. Вся магия будто остановилась и повисла в воздухе, создавая защитный звуконепроницаемый купол, огораживающий двух ведьм от всех остальных, а Видаль улыбнулась, заметив в своих мыслях спасающее «она жива».       Агата встала, стремительно подбежав к Рио. Обхватив ту своими руками, она практически поймала её в воздухе и прижала к себе, защищая от своих же сил и их воздействий на неё. Заглядывая в глаза, трогая лицо и убирая непослушные волосы с лица зелёной ведьмы, Харкнесс наконец обронила слезу, которая полностью и целиком была посвящена Видаль.       — Я не знала, что это ты, — шептала она, обнимая, — не знала, слышишь?       Рио лишь кивала, пытаясь восстановиться после магии Агаты. Она забрала у неё огромное количество сил, вернуть которые было невозможно, но злиться на ту не было абсолютно никакого смысла как минимум потому, что Рио не могла злиться на неё это ничего не вернёт.       — Зачем ты сделала это? — спрашивала Харкнесс, — зачем? Ты же знала, что всё могло закончиться плохо.       — Знала, — кивнула Видаль, — а ещё я знала, что ты не убьёшь меня.       — Но я тебя не чувствовала!       — Хватит, Агата, — приблизилась она к лицу той, — теперь это не имеет никакого значения. И я, и ты здесь.       Старшая ведьма прильнула к губам зелёной в той манере, по которой Рио скучала больше всего на свете. Этот поцелуй был нуждающимся, ожидаемым и необходимым, заставил вернуться в забвенье и потеряться в ощущениях, закрыть глаза на любые обстоятельства и ту мнимую вражду, которую они себе придумали. Вся истина раскрывалась в длительном соприкосновении губ, что служило для двух женщин исповедью не перед богом, а друг перед другом. Плевать стало на ковен, что в смущении наблюдал за происходящим, на правила, запреты и устои, которые веками чтились и не нарушались. Если Рио — ведьма смерти, то Агата — её коса.       — Как ты теперь объяснишь это остальным? — спросила Харкнесс, на миллиметр отдаляясь от желанных губ.       — Я? — с ухмылкой уточнила Видаль, — тут разве есть, что объяснять? Всё очевидно, Агата, для всех, но, видимо, не для тебя.       — Что ты имеешь ввиду?       — Я была готова пожертвовать собой во твоё спасение. Как думаешь, почему люди так делают?       — Ну… — потупив взгляд, раздумывала женщина, — потому что им это выгодно?       Рио закатила глаза.       — Потому что любят.       Зелёная ведьма стала выбираться из объятий другой, но Харкнесс остановила её, прижав к себе ещё крепче. Заглядывая ей в глаза, она, казалось, видела там целый спектр чувств, ощущений и эмоций: злость, принятие, непонимание, жажда, нехватка, ненависть, любовь. Сначала Агата молчала, то поднимая, то опуская веки. Ей хотелось вновь поцеловать, прильнуть поближе, обнять до хруста костей и, наконец, согреться этим телом, огибая подобные разговоры, но она знала Рио: конкретика нужна ей только в делах любви, и даже спустя десятки лет это в ней осталось неизменным. У неё поменялась фигура, изменилась форма носа и волосы стали крепче и длиннее, но вот глаза, губы и внутренний голос она смогла сохранить, чему Харкнесс удивлялась, удивляется и продолжит удивляться, никому не сказав.       — Я прекратила забирать твои силы как только поняла, что это ты, — женщина спрятала своё лицо в плече напротив, скрывая неловкость и топча собственную гордость, — но мне это не выгодно.       — Тогда почему ты сделала это? — вытягивала из неё ответ Видаль, улыбаясь той в макушку.       — Потому что люблю, — скрипя зубами процедила Агата, поднимаясь с плеча ведьмы и забирая у неё очередной затяжной поцелуй, — знаешь, когда ты молчишь — нравишься мне намного больше.       — Теперь ты поняла, что никому ничего объяснять не придётся? Они, как минимум, всё видели, но ничего не слышали.       — Со мной ты другая, — внезапно начала Харкнесс, — не такая, как со всеми остальными.       — Ты тоже. Но ходить за ручку мы не будем, — пошутила Рио, целуя ведьму в нос.       Ковен, наблюдающий за происходящим, действительно был ошеломлён: Агата, чьё сердце холоднее, чем лёд, и Видаль, у которой и вовсе нет сердца? Звучит, как самый смешной на свете анекдот, по каким-то причинам обращённый в реальность. Всех, мягко сказать, удивил поступок Рио, но поведение Харкнесс по-настоящему их потрясло: отказываться от сил совсем не в её стиле, но она сделала это, как только открыла глаза? Это могло показаться розыгрышем или тщательно спланированной театральной сценкой, но их дальнейшие взаимодействия расставили всё по местам, а вопросы отпали так, будто их и не было вовсе. Хотя, если копнуть поглубже, вопросов стало только больше, но подобные вещи можно обсуждать только за выпитыми бутылками вина возле костра.       Дженифер, подросток, Элис и Лилия разбрелись в разные уголки дома, делая вид, что совершенно ничего не знают, и когда защитный ореол из магии спал, их примеру последовали и Агата с Рио: вернувшись на дорогу, они лишь иногда перебрасывались двусмысленными взглядами и как будто случайно отставали от группы, оказываясь в самом её конце. Их сплетённые души вили узлы, перекрещённые пальцы отдавали в сердца током, а глаза, выступающие за олицетворение любви в прямом её виде сталкивались всякий раз, как на то выпадала возможность.       — Лилия, — позвала ту Дженифер, пока ковен молча шёл вперёд навстречу новому испытанию, — помнишь, ты сказала про «чёрное сердце»? И добавила, что эти двое связаны больше, чем нам кажется? — спрашивала она, в ответ получая слабые кивки, — скажи, что ты имела ввиду?       — О, дорогая, только они сами знают мощь и глубину того, что испытывают друг к другу, — говорила загадками женщина, — «чёрное сердце» — не просто красивое словосочетание, «чёрное сердце» — это вечная, добровольная, неизменимая, но не магическая привязка к человеку, которая для одних может стать даром, а для других проклятьем. Агата и Рио явно связаны прошлым и чем-то, о чём мы не знаем, но привязка эта не оттого работает в их случае.       — А от чего?       — Хм, — колдунья приставила палец ко рту, — от любви, я полагаю? Они сами выбрали это, сами согласились на этот путь, осознавая, что друг без друга дышать станет сложнее, а сердце биться будет с меньшей интенсивностью, чем ранее.       — Но они же друг друга буквально ненавидят?       — Это их специфика, дорогая, — усмехнулась Лилия, — они ведьмы, и любовь у них другая.