С первым снегом до первых подснежников

Собака была худая, а кот грязно-белый. Парень сидел, прислонившись к забору, вытянув длинные ноги на подмерзшей после первого снега земле, трепал собаку по загривку. Та шумно дышала, высунув язык. Кот, свернувшись калачиком, лежал на коленях, обтянутых изношенной джинсой. Хлопов остановился возле мысков дырявых кроссовок. Парень вскинул голову и впился в него до прозрачного голубыми глазами. Осклабился. — Ну? Он был грязный и красивый: с запекшейся кровавой коркой в уголках обветренных губ, нежной линией подбородка, волнистой отросшей челкой. Хлопов устало вздохнул. — Пойдем, покормлю. — Я не трахаюсь за еду, — хмуро бросил парень. Хлопов развернулся, не сказав больше ничего, и пошел прочь. Парень за спиной встал, Хлопову не нужно было оборачиваться, чтобы знать: тот нехотя брел следом, прижимая кота к груди, как защиту. Дом Хлопова был рядом — большое раскидистое дерево на перекрестке, два двора, и вот его калитка. Дом ему достался добротный, за него предлагали неплохие деньги, когда родители умерли, а сам Хлопов уже прочно осел в городе. Родители вкладывались, будто бы знали — однажды сын вернется. Собаку с котом Хлопов оставил в коридоре — их бы следовало отмыть, перед тем, как впускать в дом. Животные, впрочем, не протестовали. Хлопов вручил парню свою одежду — футболку с растянутым воротом и серые спортивки и отправил в баню. Парень помялся, он больше не смотрел волком, скорее виновато и растерянно, потом молча кивнул и вышел. Хлопов вздохнул. Вынес в коридор две миски каши, потрепал жёсткую собачью шерсть. Кот ударил его лапой, но когти не выпустил. В доме было тепло — Хлопов и не заметил как продрог на осеннем ветру. Поставил чайник, сунул в микроволновку жареную картошку с грибами. Понял, что поспешил, когда никто не вернулся ни через двадцать минут, ни через час. Усталость наливала натруженные мышцы — весь день перебрасывал отсыревшие дрова в дровяник, помогал баб Нине натаскать воды впрок. Отвык от физического труда за годы городской жизни. А в деревне всегда хватало работы, дом требовал постоянного участия, соседи — старики, брошенные детьми и внуками не стеснялись просить помощи. Хлопов не отказывал, сколько ночей он провел у баб Нины и дядь Коли, когда родители лупили его розгами и вышвыривали из дома, как вшивого котенка. Хлопов оставил тарелку на столе, переоделся и нырнул под тяжёлое одеяло, оставив ночник на кухне. Стемнело быстро, казалось, ночь шла за ними по пятам до самого дома и опустилась на землю, как только они переступили порог. Сон забрал к себе тут же. Разбудило Хлопова движение одеяла. Его стянули с него, забралось сверху тяжёлое горячее тело. — Не надо, — попросил Хлопов, но, конечно, его не послушали. Валера никогда его не слушал. Ни тогда, почти десять лет назад, когда поцеловал в первый раз, напугав и ошпарив изнутри незнакомыми чувствами. Ни семь лет назад, когда бросил его, приняв решение самостоятельно, не пожелав ничего объяснить. Ни потом, когда приходил вот так, не спрашивая разрешения, снова поцелуями вынимая душу. Хлопов скользнул руками по обнаженным худым бёдрам, кожа под пальцами была влажная и горячая после бани. Валера наклонился, прижимаясь крепким животом и твердой грудью, поцеловал решительно и отчаянно, будто Хлопов, действительно, мог его прогнать. Конечно, не мог. Валера был на вкус как жаренная картошка и мятная зубная паста. Обветренные губы царапали, выбивали дрожь. Валера кусался в поцелуй, терся всем телом, требовал. Хлопов впивался пальцами в мягкие бедра. Хотелось пометить, оставить мелкие синяки и яркие засосы. Хоть так показать всем — себе — что Валера его. Хлопов и не отказывал себе в этом — боднул Валеру под подбородок, заставляя вскинуть голову, впился в нежную кожу шеи. Валера зашипел, задрожал, о, Хлопов точно знал, как ему — им обоим — нравится. Он чувствовал крепко стоящий член, прижатый к его животу. Валера всегда загорался быстро, всегда смотрел на Хлопова таким жарким взглядом, что этот жар сразу же оседал внизу живота. В школе это было ужасно неудобно. И они, молодые и рисковые, трахались в пустых кабинетах во время уроков, и в каморке под лестницей, и дома, с родителями за тонкой стеной. Валера не выдержал первый, отстранился, зашарил руками, стаскивая с Хлопова штаны. Стянул до середины бедра, высвободив налитый член, приподнялся и насадился одним резким движением. Хлопова пробрало едва ли не болью, но она тут же смазалась таким же острым удовольствием. Валера был влажный и растянутый, требовательный до грубости, он вскинулся, вытянулся, Хлопов положил ладони на его талию, тонкую, едва не болезненно, нужно — хотелось бы — откормить его, нарастить мяса на бедра и ребра. Хлопов насаживал Валеру на себя и слушал-слушал-слушал, как он скулит от удовольствия. Хороший, хороший мальчик. Но не мой. Он кончил внутрь, в это мягкое податливое нутро. Валера захныкал, опустился, прижимаясь всем телом. Хлопов поцеловал искусанные до крови губы, почувствовал, как Валера кончил ему на живот, едва коснувшись кожей кожи. — Лёв, — сказал Валера ласковым разморенным голосом, подставляясь под нежные поглаживания грубой ладони. — Я люблю тебя. — Я знаю, — Хлопов поцеловал взмокший висок. — Не уходи утром, я приготовлю завтрак. Валера так и уснул тяжестью на его теле. Хлопов гладил его острые лопатки ещё много часов.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Ребенка, зачатого на полную луну и рождённого в самую темную ночь, заберёт себе лес.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Утром в бане, ещё хранившей мягкое тепло, он вымывал свою сперму из Валеры, а потом трахал его лицом к лицу, вжимая лопатками в верхнюю полку. Валера больше не говорил, что любит его. Хлопов и не ждал, в груди вязким чувством разливались ожидание и страх. Что если не получится? Что его не выйдет уговорить? Валеру никогда нельзя было уговорить. Они поели в молчании, потом мыли кота и собаку и обтирали их махровым полотенцем. Хлопов пустил животных в дом под бок теплой печки, и Валера посмотрел на него с таким мягким выражением лица, что заныло сердце. Он бросил на крыльцо бабушкино лоскутное одеяло, одел Валеру в свою толстовку, и они сидели, прижавшись бок к боку. Валера грел ладони о горячую кружку чая, разглядывал роскошную красную рябину напротив. Первый снег растаял, как не было, в этом году он выпал рано, яркие листья — рыжие и жёлтые, ещё не успели опасть на землю и раскрашивали хмурость осени яркими красками. — Красиво, — сказал Хлопов, но он не смотрел по сторонам — разглядывал нежный профиль, лёгкий румянец на скулах. Валера оставался белокожим даже, как и когда-то раньше, после жаркого лета, загар никогда не ложился на него, солнце оседало на коже красными злыми ожогами. — Красиво, — согласился Валера и вытянул вперед руку, словно пытался поймать пальцами холодный солнечный луч, но солнце пряталось за низкими тучами, не желая показываться. — Ты надолго? — До первых подснежников. Валера вздрогнул, напряжённо сжались пальцы на кружке. Он ничего не спросил, ждал объяснений, и Хлопов сказал, как в воду кинулся: — Я знаю. — Что я всё-таки трахаюсь за еду? — хмыкнул Валера, но голос, должный звучать непринужденно, подвёл. Хлопов промолчал. Он сам был напряжён, казалось, натянутая под ребрами струна не выдержит и лопнет, изранит все внутренности. Валера повернул к нему голову: — Откуда? — Так старики с детства эту сказку рассказывают. — Ты что взял и поверил в сказки? — Я отчаялся и захотел поверить, — спокойно признался Хлопов, и в глазах Валеры снова мелькнуло это выражение: виноватое и растерянное. — Почему ты мне не рассказал? — Ты хотел в город. — Да, — Хлопов кивнул. — С тобой. Я хочу расстаться, — сказал Валера. Мне невыносимо, — сказал Валера. И ушел, не дав объясниться, не позволив все исправить. Валера опустил взгляд, пряча глаза за пушистыми ресницами. — Хотел тебя отпустить, — глухо сказал он. — Чтобы ты нашел и полюбил кого-то ещё и был счастлив. — Я женюсь. Он лгал, и это было очевидно, но Валера вскинулся, боль и ярость исказили красивые черты, и в одно мгновение гибкая колючая лоза вырвалась из земли и опутала горло Хлопова, перекрывая кислород. Хлопов захрипел, Валера испуганно отшатнулся, лоза ослабила хватку и соскользнула. Хлопов хрипло рассмеялся и потёр шею ладонью. — Вот так ты меня отпустил? — Не смог. — Хорошо. — Хорошо? Хлопов облегчённо выдохнул и улыбнулся, Валера неуверенно заглянул в его лицо, несмело дернулись уголки его губ. — Ты потратил нам очень много времени, — обиженно бросил Хлопов, и Валера кивнул. — Я потрачу ещё больше, и ты пожалеешь. — Когда ты узнал сам? — Мне было семнадцать, когда лес заговорил со мной. — Больше не решай за меня.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Ребенка, зачатого на полную луну и рождённого в самую темную ночь, заберёт себе лес. Дитя уйдет с первыми подснежниками, и сольется с лесом, и будет его частью, и будет хранителем и богом: землёй, что рождает зелёные побеги, кронами деревьев, что стремятся к небу, глубокой грибницей, что плетет свою сеть под мощными корнями. И не будет у него иного разума, чем воля леса. Но дитя сможет вернуться к людям с первым снегом.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Валера, за лето выпитый до дна по чужой воле, уснул на крыльце, прислонившись к его боку. Хлопов вынул пустую кружку из его пальцев, поднял его на руки и унес в дом. Когда-то он ненавидел это место: эти комнаты и плетеные половики, этот двор и красную рябину. Он мечтал сбежать, а потом мечтал вернуться, не зная, ждут ли его здесь. Он, наконец, вернулся и узнал, что его всегда здесь ждали. — Ты измучил мое сердце, — Хлопов опустил Валеру на свою постель, укрыл теплым одеялом, прижался губами ко лбу. Валера бросил его, а потом приходил снова и снова, едва ли способный оставаться в городе надолго, он целовал его ночью и говорил, что любит, и уходил утром, не прощаясь. И Хлопов не знал, не знал, что происходит. Валера подтянул к себе подушку, обнял, улыбнулся сквозь сон: — Я люблю тебя. Хлопов помнил — мать Валеры умерла летом, а, значит, Валера не мог ни попрощаться с ней, ни проводить в последний путь. — Ты мог и вовсе не возвращаться к людям, что тебя не ждали. Мог остаться с лесом, и никогда больше не становиться человеком. Теперь Хлопов знал, что — кто — держало Валеру в мире людей. — Ты такой дурак, — он гладил Валеру, теплого и спящего, по волосам и улыбался, как не мог улыбаться уже давно. Теперь у них есть это время. Каждый год Хлопов будет здесь ещё до первого снега и не уедет до первых подснежников, и Валера всегда будет возвращаться в теплый дом и теплые объятья. — Я тоже тебя люблю. Пришел кот и ткнулся головой ему в ногу, прыгнул на кровать, устраиваясь на Валере. Собака села рядом с кроватью, и Хлопов погладил ее за мохнатым ухом. Осень беззвучно шумела листьями за окном. Лучшая осень в его жизни.