Тело девочки с каре

Давно Серафим такого страха не чувствовал. Тем более за другого человека. Сердце бешено колотилось в груди, пока он бегом спускался по лестнице, одновременно судорожно ища по карманам ключи от машины. С самого утра он был на студии — работал — однако вдруг телефон оповестил о нежданном вызове. Позвонила соседка. Сначала стала было возмущаться, мол, что он в квартире вытворяет, а после того, как Сидорин объяснил, что уже часов семь как не дома, она обеспокоенным голосом объяснила, что из его квартиры пахнет газом. Причем довольно давно. Поблагодарив ее, Серафим прямо-таки сорвался с места, и, быстро объяснив продюсеру ситуацию, почти что бегом покинул здание. Все-таки очень глупо с его стороны было оставлять Владу дома в том состоянии — когда сорваться она могла в любой момент. Еще и зная, что есть на что — очевидно, что пошарив утром по ее карманам, все, что было, он не нашел. Все, что нашел — давно утилизировал, однако прекрасно понимал, что спрятать пару пакетиков Владе не составит труда. Головой-то Серафим понимал, что Новоселову уже не спасти — слишком сильная зависимость, да и желания лечиться у нее уже нет. Да в общем-то… И её самой уже нет. Мефедрон давно убил ее личность, которой Новоселова его так зацепила когда-то. Но Серафим упорно не хотел — да и не мог — принять это, в груди все еще теплилась надежда, хотя ясно было, что ничего не изменится. Выезжая на трассу, Сидорина один сценарий, складывающийся в голове, пугал больше другого. Девушка могла, например, забыть выключить газ, а потом вдруг захотеть зажечь сигарету. Очевидно, что последствия такого решения благоприятными не окажутся. Пересмотрел Сидорин в голове уже все, что в теории могло произойти, и далеко не каждая сложившаяся фантазия имела положительный конец. От дальнейших мыслей его оторвало то, что он наконец подъехал. Хлопнув дверью машины так, что в ней едва не вылетели стекла, Серафим кинулся к дому. Как в тумане распахнул дверь подъезда, пешком добежал до 4 этажа, дернул за ручку — дверь открыта. Как всегда. Он каждый день просил Владу запирать дверь, волновался, вдруг случится что-то… Девушка просьбы его игнорировала, да и обычно всегда, когда Сидорин уходил, не была в состоянии сделать хоть что-то осознанно. Когда он зашел в квартиру, в нос сразу же ударил сильный запах газа. Ясно стало, что, по-видимому, Новоселова просто не выключила плиту. Однако, запах был настолько сильный, что у Сидорина, только что зашедшего в помещение, начала кружиться голова. Значит, включены они уже довольно долго. А это плохо. Очень плохо. Не закрывая дверь и не разуваясь — не до этого было — Серафим бросился вглубь квартиры, направляясь на кухню. Когда он оказался в помещении, у него чуть не остановилось сердце. Плита, как он и думал, была включена полностью, а вот в глубине комнаты… В дальнем углу Сидорин увидел то, что больше всего увидеть боялся. Казалось, уже бездыханное, тело Влады. Короткие волосы грустно рассыпались по полу, глаза полузакрыты… Забыв обо всем, Серафим кинулся к ней, сжал запястье, тая́ надежду нащупать пульс. Грудь девушки еще еле заметно вздымалась, но глаза были закрыты — без сознания. Он был! Пульс еще был! Однако… Слишком частый. Должен быть раза в два медленнее… Тряхнув головой, смахивая со лба прилипшие кудряшки, Сидорин обернулся, судорожно соображая, что еще можно сделать, да и вообще, можно ли. Сообразив, шагнул к плите, быстро возвращая в начальное положение все четыре переключателя. Потом вернулся обратно к девушке. Она уже почти не дышала. Была у Серафима неизменная проблема — в стрессовых ситуациях умение думать он терял. Совсем. Сколько пытался с этим бороться — не получалось, результата никакого. Вот и сейчас — его черта характера его же и подвела. Серафим абсолютно растерялся. В голову не приходили мысли что-то сделать, даже окна открыть он не додумался. Состояние Влады же ухудшалось в двое, а то и втрое тем, что по венам ее текла «магия». Да еще и по неосторожности собственной, с веществами она нехило так переборщила. Говоря честно — даже и без отравления газом шансов выжить у нее не то что больно много было. А теперь… Серафим опустился на колени рядом с девушкой. Собственная-то голова уже потяжелела, он с трудом мог контролировать свои движения. Все. Они оба в ловушке. И Серафим — по собственной вине. Сейчас он, даже если бы захотел, уже встать бы не смог. Комната перед глазами плыла, кружилась, отравленное сознание генерировало вокруг неведомый мир, стены, покрытые пятнами, напоминавшими бензиновые лужи и лужицы. Потратив последние силы, Сидорин поднял голову Влады, опуская на колени, запутывая пальцы в коротких волосах, подстриженных под каре. Влада так любила эту причёску, а как ей шло… А сейчас… Она больше не дышала. Сердце не выдержало. Прижимая ее холодную ладонь к потрескавшимся губам, Серафим плакал, обнимая бездушное тело. Это он виноват. Он мог бы открыть окна. Он мог бы вынести девушку из квартиры, вызвать «скорую». Он мог бы приехать раньше. Он мог бы и не уезжать. Мог бы. Но сделал по-другому. И ненавидел себя за ошибку. Сколько Сидорин так просидел — никто не знает. Но вскоре он почувствовал, что начинает терять сознание. Серафим понимал, что если сейчас не покинет квартиру, умрет. Тоже умрет. Однако, ничего делать он не стал. Может, не мог, а может, попросту не хотел. «Все равно смысла жить больше нет» — думал он, осознавая, что Влады уже нет. Он любил ее так, что был с ней даже тогда, когда зависимость, можно сказать, вытесняла ее личность, превращала в монстра каждый раз, когда в кровь девушки попадали вещества. Серафим сдался. Не выпуская из ладони тонкие пальцы возлюбленной, с трудом управляя своим телом, Серафим лег на холодный кафель, рядом с ней. Лежал, уже не обращая внимания на пульсирующую головную боль из-за отравления, на скатывающиеся из уголков глаз слезы. Вот уже и начал понимать, что проваливается в галлюцинации, теряет сознание. Чувствовал лишь невозможную боль где-то внутри, такую, какую не вылечит ни один врач мира. Ему казалось, что некая неземная тварь, из таких, что развлекают себя судьбами людей, ломая их, сейчас разрывала острыми когтями его грудь. Вот наконец сердце его оказалось в ее страшной руке. Теперь Сидорин не ощущал больше ничего. Пальцы рук Серафима и Влады переплелись, и Серафим, в последний раз взглянув на безжизненное лицо Новоселовой, сам закрыл глаза. В этот момент погасли две голубые звёздочки, что столь ярко светили всю его жизнь. Теперь они вместе.