Чувства, сокрытые днём, раскрываются ночью

      Длинные пальцы обхватывают острый девичьий подбородок, поднимая ввысь, заставляя взгляд аквамариновых глаз устремиться с алой бездной. Хват сильный, присущий ему по праву, но нежный, мягкий, отражающий его чувства к девушке.       – Ты пыталась отравить Ивонн? – голос безудержно сочился презрением, но взгляд, сокрытый от знати, скрывал в себе тысячи извинений.       Пенелопа сглатывает, во рту пересохло. Она не может сосредоточиться на вопросе, на знати, на Ивонн, что крутится, виляя змеиным хвостом. Она чувствует жар от столь родного тела, раздевает глазами, чувствует как её пальцы будут скользить по рельефному телу, очерчивая каждый кубик, и целуя каждый рубец.       – Нет, Ваше Высочество, – она твёрдо опровергает столь глупое обвинение, и томно смотрит в алые очи напротив.       Он отпускает её подбородок, и она чувствует малую пустошь, чувствует, как жар от его пальцев постепенно уходит с её лица, которое вновь покрывается привычным холодом.       – Первый и последний раз, в следующий раз если ты вновь будешь поймана на таком бесчестном злодеянии, поверь, пощады не будет. – он разворачивается, а лже-Ивонн прилипает к его руке, с самым невинных взглядом щебеча о том, что, мол: "Сестрица не виновата", "Вам не стоит злиться". Пенелопа привыкла что она вечно лезет к нему, поначалу ревность окутывала её с головой, на что она всегда в порыве праведного гнева разбивала что-то, пугая, и разогревая новые слухи среди знати. Но когда она чувствовала его ласки на своём теле, бесконечные касания привязанности, то ревность тут же утихала, а на замену ей приходилось чувство полной, и сильной любви.       Проводив их взглядом, Пенелопа развернулась на каблуках, и пошагала вглубь дворца, точными шагами направляясь к нужной, и всегда открытой для неё комнаты. В которую никогда не вступит эта мегера.

***

      Звук открытой двери привлёк внимание Пенелопы, она моргнула, отложив книгу, скрестив ноги, она впивалась взглядом в дверь в ожидании. Вошедшый Каллисто повернулся к Пенелопе, его пронзительные красные глаза встретились с ее глазами, а губы изогнулись в ухмылке. Он протянул руку, обхватив ее тонкую талию своей большой рукой, чтобы притянуть ее ближе.       – Чудно выглядишь, – прошептал он ей на ухо, поднимая подол полупрозрачной белой сорочки, нарочито поддевая нижнее белье, и проводя мозолистыми пальцами по выпирающему позвоночнику.       – Вы тоже, только если будете без одежды, – парируя, сладко шепчет она ему. Руки трясёт от желания, и пока он приобнимая, проводил рукою по её позвоночнику, она снимала с него величественные одежды для празднеств. – Она касалась этого... нужно сжечь.       – Как скажешь, я еще не растратил всю имперскую казну на тебя, чтобы быть не в состоянии купить себе костюм. – хмыкает он, выдыхая ей в шею.       И Пенелопа смеётся, звонко. Звонкий гул поднимает настроение кронпринца, и он перехватывает её смех в поцелуе. Она моргает, но быстро устанавливает ритм поцелуя. Она с жаром отвечает на поцелуй мужчины, её сердце колотится от желания а душа щемит от потребности быть с ним, каждая её фибра сосредоточены на опяняющем удовольствии, накатывающем с ног до головы. Его голос – прерывистий шёпот любви, страсти и желания, когда он говорит:       – Я так скучал по тебе, ругать тебя было пыткой.       Пенелопа хмыкает, и вновь утягивает его в целомудренный поцелуй.       – Быть с тобой, это то, ради чего я живу, принцесса... – он дышит прерывисто, его последующие действия и желания – размытые пятна страсти и желания, волна экстаза, ожидающая полное сформирование их общего, обжигающего желания.       Его действия всегда были противоположны словам. Даже если его речи были нежнейшыми, то действия были отложены грубостью и резкостью, что, в целом, нравилось эксцентричной Пенелопе.       Он обхватывает её лицо, и толкает на мягкую кровать. Тонкие пальцы зарываются в блондинистые волосы, словно сотканные из тысячи золотых катушек, с особым трепетом. Мужская рука наматывает ткань ночнушки в кулак, и без особых усилий тянет, рвя дорогую ткань. А Пенелопа не против, она осторожно выводит руки их тонких лямок, и спустя мгновение, предстаёт перед принцем совершенно нагой. Но смущение, которого никогда не было и не будет между собакой из рода Экхарт и жестоким принцем из крови и железа, отбрасывается в темень, ведь этой и последующими ночами и днями, в этой комнате будут лишь они и больше никто. Руки грубо опускаются на две полушарии маленькой груди от недоедания, и Каллисто знает. Знает, и ждёт, когда совсем скоро покажет Экхартам, кто настоящая собака, ведь в скором времени именно им предстоит, словно дворнягам, облизывать руку хозяина.       Горячий, влажный рот опускается на одно полушарие груди, обхватывая твёрдый соск. Пенелопа выгибается, и ногтями слегка царапает покрытую рубцами кожу спины. Идентичные движения, когда он попеременно перемещается с одной груди к другой, заставляют девушку испускать вздохи, вышедшие за грани удовольствия.       С влажный хлопком он отрывается он интересного занятия, которое он мог бы делать часами, наплевав на документацию и ревущего Портера. Поднявшись до тонкой шеи, он провёл влажную дорожку поцелуев до ее женственности; кусая выпирающую ключицу, оставляя засосы на всём её теле, не оставляя живого места на ней. Ведь утром, проснувшись с пленившей его мысли девушкой, он с удовольствием отметит то, как она восхитительно смотрится с его отметинами и укусами. А затем получит нагоняй от того что сделал это. Но это будет утром, а сейчас, нужно доставить ей нехилое удовольствие, и, соответственно, получить его самому.       Когда имперский наследник, гордый принц, оказывается между ног, она не может не чувствовать власть. Она грубо хватает его за волосы, заставляя посмотреть на грязную ухмылку на её губах. Его язык жадно изучает её женственность, отчего она резонно дёргается, тяжело сглатывая от резких ощущений. Принц словно мартовский кот, нашедший сметану, всё никак не наедается, его длинный язык посасывает чувственный бугорок, и проникает в пульсирующую сердцевину. И даже когда принцесса дрожит в экстазе, мужчине мало. Девушке приходится мягко отталкивать принца чей похабный взгляд, и губы, измазанные ее выделениями, делает его привлекательнее.       Ненужная штанина летит к чертям, когда возбуждение начинает лить через край. Он заботливо массирует её бёдра тазовые кости. Медленно, смакуя момент, он входит в разгорячённую плоть девушки, и выходит из её дрожащих складок с непристойным хлюпаньем. Пенелопа задохнулась от ощущений, и тихо вздохнула, когда массивная длина вновь скользнула в неё, его лобковая часть прижалась к её чувствительному месту, заставив её ахнуть.       По мере того, как первоначальное проникновение перешло в ритмичный толчок, он постепенно наращивал интенсивность, его бедра двигались вперед с возрастающей силой и настойчивостью. Первобытное желание, которое он сдерживал, теперь вырвалось вперед, его странные, будто бы животные инстинкты взяли верх, когда он потребовал свою пару с дикой страстью. Он гортанно стонал его голос был грубым от похоти, когда он наслаждался симфонией ее страстных стонов и скользких, похотливых звуков их соединения. Потеряв гедонистические ощущения, Каллисто врезался в Пенелопу с безрассудной самоотдачей, шлепки его кожи по ее коже эхом разносились по комнате, прерываемые усиливающимися криками восторга Пенелопы. С диким рычанием Каллисто потянулся под Пенелопу, его пальцы нашли ее пульсирующий клитор, потирая и пощипывая чувствительный бутон в такт его неустанным толчкам, подталкивая ее все ближе к вершине экстаза.       Потерянный в необузданной страсти их союза, взгляд Каллисто застыл на лице Пенелопы, упиваясь видом ее покинутого выражения – рот разинут, глаза остекленели от удовольствия, картина чистого развратного экстаза. Осознание того, что он способен превратить эту умную, дерзкую женщину в бездумную, задыхающуюся, и определённо удовлетворённую принцессу, достовляло ему незримое удовольствие. Он намотал на палец прядь малиновых волос, и поцеловал.       Всю ночь Каллисто держал Пенелопа в своих объятиях, делая это с ней с неумолимой яростью, граничащей с одержимостью. Крики удовольствия женщины вскоре сменились приглушенными вздохами и хнычущими стонами, когда мужчина довел ее до предела выносливости, снова и снова вгоняя свой член в ее тело, исследуя каждую трещину, каждую складку ее чувствительной плоти.       Упав на кровать рядом с Пенелопой, Каллисто прижал ее к себе, обхватив своими сильными руками ее безвольное, мокрое от пота тело, и положив подбородок ей на голову. Его грудь вздымалась от выдоха, его член все еще слабо шевелился внутри нее, пока он смаковал последствия их декадентских подвигов.       – Я хочу быть с вами всегда, Ваше Высочество... – тихо пробормотала она, даже не понимая, что она итак-то будет с ним. Навеки.       Каллисто ухмыльнулся в ответ Пенелопе, его нежные чувства к ней вздымались, как могучая река, которая грозила поглотить их обоих. Ему нравилось, как она смотрела на него, глазами, которые сверкали, как аквамарины, в свете их взаимной преданности. В такие моменты он чувствовал себя самым важным мужчиной в мире, желанным и лелеемым не только за его силу и доблесть, но и за нежную душу за пронзительными зелёно-голубыми глазами.       Каллисто помнил, как всё началось. Период, отмеченный неумолимым натиском удовольствия, пока тела Каллисто и Пенелопы привыкали к требованиям их страсти, их любви.       Первоначальные колебания Пенелопы, ее случайные протесты давно уступили место пьянящему, всепоглощающему желанию, которое соответствовало собственному пылу Его Высочества. Их дни слились воедино в дымке переплетенных конечностей, потной кожи и шепчущихся нежностей, их ночи, проведенные в муках необузданной похоти. Но даже когда их отношения углублялись, Каллисто оставался настроенным на каждое тонкое изменение настроения Пенелопы, на каждую шепчущую прихоть или тихую мольбу. Теперь он знал ее, изнутри и снаружи, и наслаждался сложным танцем удовольствия и заботы, который определял их союз. Когда губы Пенелопы встретились с его в томном поцелуе, Каллисто притянул ее ближе, его большие руки бродили по изгибам ее тела с собственнической фамильярностью. Его язык проник в сладкие углубления ее рта, поглаживая и лаская, пока его бедра катились по ее бедрам, ища знакомое трение, которое никогда не переставало разжигать угли его желания.       Мир за пределами их спальни исчез, оставив только их двоих, потерянных в идеальной гармонии их страсти.