А что если..
20 октября 2024 г., 10:38
— "Падать со скоростью девять секунд Падать и улыбаться Если асфальт — это батут Пружинистый на кровати"
***
Кажется, за окном Игорь слышал крики, больше похожие на чей-то плачь, иногда сквозь этот звук просачивались слова, напоминающие «Федор», или «Федя», или «дядя». Было сложно разобрать. Он не сразу понял, что не было никакого окна, никакой улице и никаких людей. Тем, кто кричал, был именно он. Именно Игорь, свернувшись на полу своей квартиры, скулил и сжимал простынь, которая раньше служила покрывалом, а сейчас была скорее спасительным тросом, вытягивающим из мира кошмаров, которая настораживающе заматывался вокруг шеи, перекрывая доступ кислороду. Он хотел заткнуть источник этих звуков, не хотел их слышать, ведь сталкиваться с реальностью в которой больше нет того, кто заменил ему отца было смертельно для него. Нет, Игорь бы не умер, да и желанием лишить себя жизни он тоже не страдал, но что-то внутри него держалось за тонкую ниточку и каждый раз, как реальность ударяла мужчину прямиком в солнечное сплетение, она становилась всё тоньше. Что случится, когда эта нить порвется, а теплые воспоминания и здравомыслие упадут в пучину горя, было неизвестно, но ничего хорошего ожидать не приходилось. Игорь проснулся. Лицо было мокрым и пробуждение не останавливало слезы. Он лежал на полу впечатывая свою голову в него, пытаясь заткнуть эти противные всхлипы, источником которых был он сам. Рядом никого не было, но это к лучшему, ведь Гром чувствовал бы себя намного хуже, если вчера с ним решили остаться Юля или Дима. Он же сильный. Он не должен плакать. Он мужчина. Три правила, которые запомнил от отца и надеялся соблюдать до самого конца, но не смог и признавать это было тоже смертельно для «Майора Грома». Именно поэтому было хорошо, что у этой слабости не было свидетелей, ведь таких он бы убрать не смог. Игорь не помнил, как вчера смог вернуться домой. Каждый день после смерти Прокопенко превратился в один. Он заполнялся ливнем, даже когда за окном было солнце, заполнялся шумом служебных машин, криками людей и звоном в ушах. Всё стало один днем, одним вечером, одной ночью, которая не закончится пока виновный не будет молчать в трех метрах под землей. У Игоря всегда так было — скорбь заменялась, на злость. Она была направлена на многих: на Волкова, убийцу у которого нет права ходить по этой земле, на Разумовского, который всё знал, он в этом никогда и не сомневался, и на самого себя, ведь он мог спасти Федора Ивановича или просто не допустить такой ситуации. Игорь желал мести, но никто не мог ему её позволить, ведь полицейский не должен убивать, это прописано в законах. «А значит кто-то другой может, да?» — задал себе мысленный вопрос мужчина прекрасная зная ответ. Кто-то может. Кто-то другой способен думать, что достаточно могущественен, чтобы решать кому жить, а кому умирать и этот выбор мог делать просто из прихоти. У Игоря были принципы, но врываясь в палату к Разумовскому он о них не думал. Он вообще ни о чем не думал и именно из-за этого в тот день с такой легкостью решил расправиться с тем, кого ненавидел больше всего. Слезы перестали литься из глаза ещё минут пять назад, но он продолжал лежать на полу. Нужно было вставать, ведь совсем скоро состоятся похороны, пропуск которых был бы для него концом. Он видел, как Федор Иванович погиб, значит и ему провожать того в последний путь. Игорь медленно сел и размотал простынь, которая завернулась не только у его шеи, но и вокруг рук. Она походила на змею, которая была готова проглотить мужчину полностью и оставить навсегда в своем белом, с мелкими пятнами, плену, но всё же это был всего лишь кусок ткани. В квартире было грязно, впрочем, как и всегда. Ничего не изменилось, но атмосфера стала более мрачной, чем раньше, будто жизнь окончательно покинуло это место, будто оно стало серым. Прокопенко был здесь только парочку раз после того, как Игорь вырос, но с его уходом всё опустело. Игорь с трудом поднялся с пола и направился к ванной, даже не стараясь обходить разбросанные по полу вещи. У него было ещё много времени до похорон, но он просто не был уверен, что сможет собрать себя по кусочкам даже за несколько часов.***
Смотреть на тетю Лену в таком разбитом состоянии для Игоря было невыносимо. Он запомнил её строгой, но в основном улыбчивой женщиной. Она могла с нежностью прижать к себе, обязательно растрепав волос на макушки, а могла и поругать за прогулы, но потом всё равно позвала бы за стол и медленно строгость бы гасла в её голосе. Сейчас же на неё даже смотреть было больно. Плечи женщина потряхивались от непрекращающихся слез, которые будто камни падали на гроб. Пустой гроб. От Федора Ивановича ничего не осталось, кроме разлетевшихся конечностей и крови, очень много крови. Игорь до сих пор помнил, как долго смотрел на окровавленную руку, которая больше походила на ошметок мяса и он даже не знал, как смог разглядеть в нем что-то цельное. От этих воспоминаний мурашки побежали по спине мужчины. Они пробегали по позвоночнику, пробираясь к голове, где их топанье пробуждало лишь одну эмоцию. Ненависть. Игорь ненавидел себя за то, что не смог это остановить, ненавидел Волкова за то, что он это устроил, а больше всего ненавидел Разумовского из-за которого это всё началось. «И правда», — эта мысль будто пробила его насквозь и Игорь понял, кого стоит во всем винить, ведь иногда так просто найти того, кто даже не сможет возразить, если на него спустят всех собак, ведь те разорвут его в клочья. В голове Грома не осталось ни одной мысли, кроме того, что Разумовский был тем, кто возьмет ответственность за происходящие, просто обязан это сделать. Из-за этого Игорь теперь не мог сидеть на месте, ему нужно было идти и даже если не к Сергею, то просто куда-то. Ноги было просто невозможно заставить стоять на месте, будто если он не сдвинется, то просто погибнет в тот же момент. Игорь вышел из своего угла и стал пробираться через толпу коллег к выходу. Это скопление людей будто душило его, давило неподъёмным грузом, заслоняла черной массой блеск солнца из окон. За ним меркло всё, включая сознания.***
Было мягко. Это первое, что понял Игорь, когда снова открыл глаза. Всего секунду назад он шел, расталкивая людей, а теперь он лежал в светлой комнате покрытой мягкими стенами и странными рисунками. Игорь боялся не потому что не знал, как тут оказался, а потому что прекрасно узнавал это помещение — палата Разумовского. Он врывался сюда уже дважды, что-то да успел запомнить. Игорь прекрасно помнил, что за решеткой находится зеркало. Знал и поэтому не хотел смотреть, но голова сама туда повернулась. От увиденного хотелось сдирать кожу, только чтобы не видеть это лицо. Когда-то гений, который хотел изменить мир к лучшему, а оказался сумасшедшим маньяком, был в отражении. Сравнивать себя с ним Игорь не хотел, но сейчас они были одним человеком буквально. Он не мог понять, почему смотрит через отражение в тусклые голубые глаза. Он не мог стать им. Кем угодно, но не Разумовским. Мысли бегали из стороны в сторону, отбиваясь от стен они попадали прямиком в голову мужчины, и она грозилась рассыпаться на множество мелких осколков. Боль усиливалась с каждым появляющимся вопросом в его черепной коробки. Кто я?Почему я здесь?
Был ли я вообще когда-то вне этих стен?
Существовал ли когда-то Игорь Гром? Все эти вопросы не имели смысла и были лишь паническим бредом. Но так ли это? Ведь и сама ситуация была бредом. Игорь понял, что его голова болит не от мыслей, а оттого, что он царапает и давит на виски. Он ненавидел того, кого видел напротив. Он желал ему смерти. Так может это его шанс? Он ведь может просто убить Разумовского сейчас. Игорь оторвал руки от лица и снова сфокусировал взгляд на отражении. Лицо было отвратительным и не только потому что многочисленные гематомы портили его, но и потому что оно изначально вызывало отвращение у Игоря. Он ненавидел всё: эти голубые глаза, которые часто были притворно пугливыми, эти рыжие волосы, которые сейчас больше походили на швабру, а особенно эти губы, из которых не выходило ничего кроме лжи. Разумовский постоянно твердил: «я не знал», «я не хотел», «это всё не может быть правдой», «я возьму ответственность», «мне жаль». Всё что было в этом парне изначальной ложь, а истины не существовало, она была скрыта за бесконечным потоком вранья и оправданий. Игорь был в этом уверен. Именно поэтому жалеть Разумовского он не станет, не в его это стиле. Он взялся обеими руками за решетку и со всей силы ударил по ней головой. Было больно, даже начало в глазах двоится, но всё ещё недостаточно. Игорь сильнее ухватился за металлические прутья, откинулся назад и ударился ещё раз. В тот момент его не волновали никакие вопросы, даже такие, как, что случится с ним самим, если он в теле Разумовского умрет, находится ли сейчас также и Сергей в его теле. Он думал лишь о месте и о том, как смыть кровью ту улыбку, которую сейчас наблюдал в отражении. В ушах начало звенеть, а в глазах плыть, но даже так он собрался с силами и ударил ещё. По лбу потекло что-то теплое, наверняка это была кровь. Значит, осталось немного. Где-то слышались мольбы о том, чтобы Игорь остановился и, кажется его даже что-то одергивало, возможно, это Разумовский решил вернуть себе контроль. Он не знал и думать об этом не хотел. Что-то черное мелькнуло за спиной и Гром решил, что уже начинает темнеть в глаза, поэтому плотнее ухватился за решетку и ударил, а потом ещё раз и ещё. Он продолжал биться пока руки охранников не оттащили его. Он уже почти ничего не видел, но всё равно слышал смех сквозь звон. Игорь был уверен, что это смеялся Разумовский. Он надсмехался над его жалкими попытками лишить того жизни, он смеялся над тем каким жалким себя выставил Гром. Он смеялся над тем, что у мужчины ничего не получилось и он проиграл снова. Он смеялся над тем, что Гром оставался в уязвлённом положении даже когда одерживал победу. Он смеялся. Он просто смеялся и от этого в груди только больше вспыхивала ненависть. Игорь хотел сделать что-то ещё с этим телом, но не мог, силы уже покидали его. Осталась только тьма и руки, прижимающие его к полу.***
Игорь проснулся у стены церкви, где проходили похороны. Рядом сидела Юля, вся в черном и без своего привычного макияжа. Было странно видеть её такой: разбитой и с застывшими в глазах слезами. Она всегда была сильной и устойчивой к любым трудностям. Впрочем, Игорь и про себя так думал. С другой стороны был Дима. Он стоял в боевой позе, готовый в любой момент начать обороняться. Сердце Грома неприятно сжалось. «Не мог же я…» — эту мысль он ни в коем случае не хотел доводить до конца. Он просто потрогал свой лоб и с ним было всё в порядке. Потом он решил осмотреть всё своё тело. На первый взгляд никаких видимых повреждений не было, только небольшие царапины от ногтей на пальцах, будто он их ковырял. — С тобой всё хорошо? — наконец произнесла Юля. — Да, — странно неуверенно ответил Гром, и для убедительности задал вопрос. — А что произошло? — Ты потерял сознание на выходе из церкви, а когда проснулся, то стал себя странно вести, — ответила она. — Ты начал говорить, что кого-то нет и смеяться, — закончил за нее Дима, — ещё нас пугался и мы с трудом вывели тебя оттуда. Начали расспрашивать, а ты, как заведенный повторял одно и тоже, а потом снова потерял сознание. Игорь молчал, только медленно поднес руку к губам закрывая их. Наверное, что для Юли, что для Дубина это было выражением шока, но им и не стоило знать, что мужчина так старался скрыть свою улыбку. Сейчас он был уверен, что вероятно уже сегодня получит интересные новости из камеры Разумовского. Он был уверен, что уже завтра сможет увидеть ту самую запись и она станет его любимой, хоть никакие другие он и не смотрел. Опять же Юля расценила этот жест по своему и обняла Игоря, пытаясь поддержать. Игорь не чувствовал нужды в этом, но прижался в ответ. — Мы со всем разберемся, — тихо произнесла она, поглаживая мужчину по спине. «Конечно, особенно с Разумовским», — ещё не всё было понятно, но Игорь уже предполагал, как сможет отомстить. К тому же он ведь не будет убийцей, если Разумовский сделает это сам?
