Russian man

Описать его пожалуй довольно сложно, а может и вовсе невозможно. Нельзя выделить одно или два качества по-отдельности, его вообще нельзя, как либо делить. Невозможно провести его точный анализ, невозможно понять его полностью. Наверное, это слишком сложная, а может и вовсе непосильная задача — понять Совершенство. Его можно бесконечно сравнивать с кем-то другим, но все они попросту недостойны, даже, секунды его внимания, даже одного, единственного взгляда с его стороны. Они не достойны его. Никто не достоин. Он — как бесконечный простор ночного неба, кажущийся нам привычным явлением, простой красотой, но стоит лишь раз углубиться в его изучение, кажется, можно сойти с ума. Он так же многогранен, а его душа необъятна, как бесконечные просторы космического пространства, как самая звёздная ночь посреди глубокого океана, когда горизонт медленно растворяется в дорожке из лунного света. В нём тоже можно утонуть. Его образ привычен для многих и оттого Он кажется им чем-то невозможно знакомым и домашним, чем-то, что можно отметить, как "своё", чем-то, что называется Родина. Его душа навсегда принадлежит этому месту, Родине, и он никогда этого не скрывал, а совсем наоборот, показывал, как достоинство. Он влюблён в это место, в эти родные ему просторы и пейзажи, в лица проживающих на этой территории людей, в культуру и природу, во всё, что связано с его домом. Он влюблён в эту страну и его любовь чертовски заразительна. Эммануэль не мог сказать точно, назвать год или дату, когда это произошло. Когда в конце концов пришло осознание этого странного, совсем нежданного чувства. Чувства, в прочем, и не могут быть ожидаемы. В этом их человеческое преимущество и слабость. Пока Владимир предпочитал любить свою страну, не приходило и единой мысли о том, что со стороны в него могут быть влюблены в ответ. Он не предполагал, что своей любовью смог заразить бедолагу иностранца, влюбив того в себя по уши. В прочем, побочные эффекты никто не отменял. Глядя в его выразительные голубые глаза, представляются глубины байкальских вод, таких же загадочных, притягивающих, манящих своей красотой и таинственностью. В них так же хочется утонуть, упасть, задержав дыхание и долго-долго смотреть наверх, в пробирающиеся сквозь водный слой, солнечные лучи, пока вовсе не канешь ко дну. На него пожалуй можно смотреть целую вечность, пока он будет подолгу рассказывать, рассказывать... Его чудные, пусть уже выцветшие пряди, цвета самого чистого льна, кажутся ему не менее выразительными, чем взгляд. Ему нравилось представлять, каковы они на ощупь. Нравилось позволять своей ладони ласково перебирать их, обходясь медленными поглаживаниями в своих фантазиях. Они наверное безумно мягкие и лёгкие, почти неощутимые, словно сотканные из облаков в самый погожий денёк. Ему безумно хотелось хоть на жалкие секунды прикоснуться к ним, ощутив всю нежность и элегантность этого человека. Он был элегантен и сдержан во всём, не исключая стиля в одежде: рубашка чисто белая, всегда аккуратная и идеально ровная, чертовски обтягивает его столь же идеальное тело, о котором Мануэль мог лишь молча грезить, когда Владимир на него не смотрел. Ему явно не стоило видеть, как постыдно краснеет его коллега и мечтательно улыбается, наблюдая за каждым его действием. Пиджак так же всегда выглажен, без единой складки. Галстук чаще синий, подчёркивающий не только его костюм, но и его глаза. Задумываясь об этом Макрон мог и вовсе забыть о том, где и зачем он находится. Всё это выглядело, как сон. Сон, невероятно прекрасный и нежный, такой же, как его короткие объятия. Эти моменты Эммануэль особенно ценил. Эти сны посещали его уже давно и француз совершенно перестал им противиться, отнюдь, очень ждал и наслаждался каждой ночью, когда мог видеть его... Во сне Владимир Владимирович был совсем иным. Его холодность и сдержанность отступали на второй план, позволяя этому человеку побыть хоть немного более настоящим. Он был всегда молчалив, но каждое его действие говорило всё за него. Мануэлю не требовались от него слова, чтобы понять, что в данные секунды он позволяет ему любить его. Он разрешал называть его просто — Вова. Хотя Макрону куда больше нравилось звать того по-французски, осыпая самыми различными нежностями и к его удивлению, Вова всегда понимал его. Молча улыбался и тихо посмеивался на особенно интимных комплиментах. Похоже Путину, даже, льстило, когда иностранец мог тихо шептать ему различного рода комплименты на ухо, вынуждая на его бледных щеках появляться лёгкий румянец. Особенно нравилось это его, слегка картавое — Mon amour. Он словно не говорил, а мурлыкал, подобно большому, ласковому коту, лаская его слух своим произношением: — Mon amour, tu es si belle que je n'ose pas te quitter des yeux... Или же — Mon amour, tu embrasses merveilleusement... Puis-je compter sur un autre baiser de ta part ? И ответ был всегда положителен. Локация его снов, на удивление, никогда не изменялась и оставалась прежней, но оттого не становилась менее прекрасной. Это была безумно светлая, берёзовая роща, являющаяся их местом уединения. Местом, где они могут чувствовать себя живыми. Эммануэлю безумно нравилось слушать, как где-то над их голова колышется крона молодых берёзок, шелестя своей листвой, как вдалеке щебечут птицы, как шуршит под ними свежая трава — Всё это походило на их личный рай. Вова позволял ему действительно многое, но больше всего французу нравилось когда тот молчаливо лежал в его объятиях, позволяя осторожно поглаживать по голове, прикрывал глаза и безмолвно отдавался моменту. Ему более не было дела ни до каких рамок и запретов, не было глупых установок и принципов, привитых ему с юношества обществом, не было ничего, что бы запрещало ему быть чуть свободнее. Сердце Эммануэля ликовало, когда этот мужчина позволял целовать себя, с абсолютной бережностью касаясь его прохладных губ, чтобы поделиться с ним своим безграничным теплом. Когда после длительных поцелуев они просто могли лежать в душистой траве и ни о чём не жалеть. С каждым днём Эммануэль всё больше проникался этой удивительной особенностью россиянина — тягой к свободе. Смотря на него при свете дня: столь официального и серьёзного — Француз невольно проникался сочувствием к этому человеку. Он словно птица, запертая в клетке, навеки обречённая быть на виду у всех, не имея и малейшей возможности хоть на секунду побыть наедине с собой. Проклятая пресса находила его везде и всюду, не давая ни минуты покоя. Он помнил, каким на самом деле нежным и душевным может быть этот человек, вдали от чужих взглядов и излишнего внимания, но горькое осознание всегда било его по рукам при попытках проявить к нему ту же ласку: Ведь это всего лишь сон. Это всего лишь твоя мечта, Ману. Этот русский мужчина, невероятно обаятельный, элегантный и чуткий навсегда останется предан своей стране, но не тебе. Он навсегда останется лишь мечтой.