Пожить жизнь

      У Ильи настроение — заебись, сам толком не понимает, с чего вдруг, устал ведь, как собака, весь день провел в кресле, жопу отсидел и в целом чувствует себя так, будто по нему проехались катком. Но настроение — просто охуенное, Мира рядом сидит такой же непотребно красивый, как всегда, и у Ильи просто не находится поводов, чтобы отказать себе в удовольствии ему об этом напомнить.       В практисе больше никого, так что Илья не стесняется. Встает, пока Мира доигрывает свою ластовую, замирает за спинкой кресла и руки кладет на широкие худые плечи — тоже, наверное, уставшие пиздец.       Мира даже не дергается — ничего, впрочем, странного, если посчитать, сколько раз за день они все друг друга лапают, — но трогательно обмякает плечами, когда Илья осторожно сжимает затекшие трапеции.       Приходится подождать, пока Мира доиграет, чтобы поделиться очень важным и охуеть каким своевременным заявлением:       — За такие приколы на саппах положено ёбла бить, ты в курсе?       Мира хмыкает, снимает наушники, поворачивает голову, и Илья в его волосы — и так растрепанные, похуй — зарывается всей ладонью, прочесывает в одну сторону, потом в другую, разбирает теплыми пальцами пробор и слегка прихватывает на затылке, заставляя Миру запрокинуть голову назад.       — Че тебе? — сипит Мира. Улыбается, зараза, этой своей мягкой, приторной улыбкой, стреляет глазами, прищуренными хитро, но ласково.       — Пошли покурим и ко мне? — предлагает Илья.       Мира облизывает губы, ерзает в кресле, обнимает обеими руками торчащие у подбородка колени и корчит задумчивое лицо.       — Че делать будем?       — Реплеи смотреть.       — Я уже ходил к тебе с-смотреть реплеи, — тянет Мира. — Потом жопа два дня болела.       Илья фыркает, убирает руку, тянет со стола Миры одноразку и сует ему в рот, как соску маленькому ребенку, лишь бы не ворчал. Как же Мира любит все эти игры в недотрогу — Илья до сих пор не понимает, зачем это, к чему и для кого, если они оба знают, что Илья может прямо сейчас скомандовать падать на пол и сосать, а Мира так и сделает.       — Боже, блядь, ну ты прям оскорбленная невинность.       Вместе с дымом Мира выдыхает короткий смешок, и Илья, честное слово, едва удерживается от того, чтобы вытворить с ним что-нибудь максимально грязное и непотребное прямо здесь — медлит только по причине того, что они весь день сидели, потели и воняли, а Мира любит ложиться в постель, как принцесса, вымытым, выбритым и вылизанным дочиста. Илья ему в этом не отказывает никогда, потому что во всем остальном ему не отказывает Мира.       Покурить они в итоге все-таки выходят, давят одну на двоих торопливую сигарету, и под самый ее фильтр Илья крадет для себя один дымный поцелуй — мягкий, нежный, почти любовный, хотя никакой любви между ними, конечно, нет. Любовь у них с девушками, а друг с другом — помесь дружбы с взаимопомощью и что-то ещё такое тонкое, хрупкое и едва живое, чему Илья не знает названия и не пытается навесить никакой ярлык из известных. Оно просто есть, тает между ними молчанием, смешавшимся воедино дыханием и ожиданием сухого тепла под одним одеялом.       В душ они идут по отдельности, а когда встречаются, Илья не сразу вспоминает, какой у него был план: Мира заходит босиком, в одних тонких штанах и футболке, которая липнет к ещё влажному телу, и вид у него такой, что непонятно: валить и трахать или обнять и плакать.       — Че с тобой? — спрашивает Илья.       Мира закрывает дверь, медленно подходит к кровати, садится на край и вытягивает вдоль матраса свои бесконечные ноги. Илья, у которого буквально нет сил спокойно смотреть на эти аккуратные узкие стопы, отползает от изголовья и крадет себе одну лодыжку: закидывает на колени, обнимает ладонями, трет в районе остро торчащей косточки и соскальзывает выше, к подушечкам пальцев.       Мира вздрагивает и пальцы поджимает, не пытаясь одернуть ногу, но пробуя хоть как-то уберечь себя от щекотки. Илья эти пальцы расправляет и разглядывает — не в первый раз видит и не в первый раз удивляется тому, какой Мира весь аккуратный и будто из мрамора высеченный: Илья цепляет идеально ровно подстриженный ноготь большого пальца, пересчитывает едва заметные волоски, и только всмотревшись пристально, замечает крохотный изъян — белеющую подсохшей корочкой мозоль на пятке и едва заметную неровность чешуек ороговевшй кожи — и тот, в общем-то, совершенно ничего не портит.       Мира его взгляд замечает и ногу пробует забрать; Илья его за голень перехватывает, под штанину забирается пальцами и продавливает все мышцы от колена до пятки.       — Отдай, ну, — просит Мира; а сам на постель валится спиной, заползая поглубже в центр кровати — отмирает, приходит в себя и, что бы он там ни думал две минуты назад, почти отпускает мысли.       — Не-а.       Илья его стопу продолжает мягко растирать: греет, вдавливается пальцами в мышцы свода, костяшками проходится по всей подошве — Мира дергается и снова пытается ногу отобрать.       — Илья.       — Успокойся ты.       — Отдай ногу мне.       — Нахуя?       — Потом, вот, в футфетиш поиграем.       — А сейчас чем плохо?       — Я…       Мира начинает, но не договаривает; лицо у него снова неуловимо меняется — кто-то другой мог бы и не заметить, но Илья, который в нем знает каждый миллиметр и способен предугадать движение каждой мышцы, видит: едва заметно съезжаются к переносице брови, чуть сильнее стискиваются челюсти, идут вразлет крылья носа. Мира нервничает, а секс с ним, нервным и переживающим, — это пытка похуже, чем пабы в Северной Америке: Илья над собой издеваться не хочет сильнее, чем имеет хоть какой-то смысл.       Так что ногу он не отпускает, наоборот: перетаскивает к себе на колени вторую, разминает ее точно так же, разгоняя по телу кровь, возвращая лицу Миры какое-то подобие спокойствия, и только спустя долгие пять или десять минут, спрашивает:       — Что случилось-то?       — Ничего.       — Тебя обидел кто-то?       — Нет.       — Кофе утром был невкусный?       — Ты з-за кого меня вообще, вот, принимаешь?       Илья изгибает брови, чуть наклоняет голову вперед, мол, Мира, за кого я тебя принимаю, ты и сам прекрасно знаешь, давай не будем вслух произносить очевидные вещи. Мира поджимает губы — недовольно, совсем как девочка, — и передергивает плечами, и от этой возни на нем задирается футболка. Между её подолом и резинкой штанов образуется пространство: взгляд приковывает моментально, и Илья наклоняется вперед всем корпусом, разглядывая эту белизну и едва заметную шоколадную крошку родинок у пупка.       — Ну? — торопит он.       — Ты можешь меня просто, вот, трахнуть без вопросов?       — Не, нихуя, — бросает Илья; кладет ноги Миры по обе стороны от своих коленей и забирается выше: почти укладывается поверх, опираясь на вытянутые руки, чтобы не мешать дышать. — Ненавижу, когда ты во время секса думаешь.       Мира сгибает колени, ерзает и, не найдя рукам лучшего места, обнимает ладонями запястья Ильи, подпирающие его бока.       — Так заставь н-не думать.       — Если тебе это надо, так можно просто попросить, а не выебываться.       Нельзя, конечно. Это Мира: у него в жизни все одновременно очень просто и очень сложно, и даже Илья, который знает его целую вечность, не всегда понимает, к какой категории относятся всякие вещи. Секс — точно из раздела «понятно и просто», но беда в том, что у Миры секс — иногда не секс вовсе, а акт покаяния, смирения, искупления, а ещё награда, антидепрессант и дорожка белого, короче — иногда это всё, что угодно, но только не старая добрая православная ебля, и Илья нутром чует, что сейчас речь тоже идет о чем-то слишком важном, чтобы заигнорить и просто надеть Миру ртом на член.       — Так все-таки, что случилось? — повторяет он; одной рукой забирается под подол футболки, гладит теплыми пальцами бархатную кожу.       Мира вздыхает — и обжигает Илью взглядом из-под пушистых ресниц.       — Ты же видел эту игру.       — Какую?       — Последнюю, на Бабке.       — И?       — И за такие игры реально, вот, ебала надо бить и пальцы ломать.       Илья замирает, сжав белый бок чуть сильнее, чем следовало бы: Мира морщится, но почему-то не шипит и не ворчит, только вздыхает как-то судорожно и несмело раздвигает ноги шире.       — Я не понял, ты типа хочешь, чтобы я тебя отпиздил?       Идеально ровные брови взлетают вверх; Мира сильнее стискивает пальцы у Ильи на руках, а потом выдыхает:       — Нет!       — А че тогда?       — Н-на, вот, наоборот!       — Что?       Мира вздыхает так, словно два часа пытался научить стенку вардить, а потом понял, что его не слушают; вздыхает — и отводит взгляд, одной рукой соскальзывает Илье на плечо и тихо, как-то совсем беспомощно просит:       — Похвали меня.       А Илья очень, очень медленно соображает.       — За игру на Бабке?       — За что угодно, — выдыхает Мира, и в голосе у него столько напряжения, усталости, жалости и чего-то ещё неясного, что Илье долгие две секунды кажется, что сейчас он добавит что-то вроде «если есть вообще, за что». Но Мира молчит, не ударяясь глубже в драму, и сжимает плечо Ильи мягко, просительно, упаковывая в свою огромную ладонь весь сустав.       Илья ещё с минуту молча смотрит, как Мира под ним обтекает неуверенностью и сомнениями; потом прокручивает в голове события сегодняшнего дня, начиная с утренних пабов и квшек, заканчивая обсуждением того, почему Мира так хуево вышел под руну в каждой ебаной игре, хотя Денис же просил и предупреждал, почему Мага сдох один под тавером, когда Мира должен был быть на лайне, а не искать сентряк в чужом лесу, который никому нахуй не сдался, и почему у него счет в конце игры ноль-сто, Мира, ты за какую команду играешь? Потом Илья вспоминает примерно такой же разговор вчера, позавчера, неделю назад, после Рияда — и картинка наконец складывается.       — А, — выдыхает Илья, задирает на Мире футболку повыше, всей ладонью гладит вдоль ребер и принимает запоздалое решение. — Тогда… сделаешь для меня кое-что, Мира?       — Мм?       Илья тянется рукой выше, костяшками мажет по острой скуле, а потом мягко смахивает со лба челку: Мира подставляется, как котенок, ей Богу, прикрывает глаза и выдыхает Илье в запястье так доверчиво, что в первое мгновение хочется просто щелкнуть по носу, мол, Мира, очнись, ты что делаешь. Но потом Илья понимает: вот так они и нащелкали его всей командой, довели до того, что он после игр трех слов связать не может — использует Магу как переводчик со своего судорожно-мычательного, вздыхает и курит безостановочно, — а теперь Илье досталась возможность если не исправить ситуацию, то хотя бы дать Мире возможность какое-то время не сжирать себя с говном.       — Разденешься? Я хочу на тебя посмотреть.       Мира медленно моргает, поднимает на него взгляд — теплый и как будто уже благодарный, хотя Илья ещё ничего не сделал, — а потом кивает и принимается осторожно выпутываться из-под прижимающего его тела.       Они меняются местами; Илья падает на спину, подталкивает под голову вторую подушку, устраиваясь удобнее, и сгибает ногу в колене, придавая своей позе устойчивости и расслабленности. Мира, на секунду застывший в ожидании всего внимания благодарного зрителя, отмирает только тогда, когда Илья поднимает на него взгляд. Его кисть, расслабленная и мягкая, скатывается вниз по телу от плеча до бедра: Илья следит за этим движением, за тем, как следом собирается складками ткань, а потом заглядывает в глаза. Мира смотрит еще долгие пять секунд, весь вытянувшийся в струну, а потом теплеет снова: улыбается одними уголками губ, совершенно ужасным этим движением смахивает волосы с лица и переносит вес на одну ногу, приобняв себя за бедро.       — Что снять?       Мира умеет быть красивым, знает об этом и пользуется абсолютно безнаказанно, а самое страшное, что Илье, в отличие от девчонок, которых Мира целует по углам на каждом турике, урон каждый раз прилетает критический: казалось бы, невозможно такими глазами смотреть на человека, которого ты видел больным, потным, грязным, усосанным похмельем, которому ты держал волосы, пока он блюет, и едва не вытирал жопу, потому что не стоит трахаться пьяными… но Илья смотрит. И видит только куколку, совершенно прекрасную и очень, очень ранимую.       Илье с его чувствами возиться не хочется, но это, в конце концов, просто честно: Мира же возится с ним, терпит, слушает, позволяет таскать себя по постели, когда захочется, — Илья просто по-человечески ему должен. И долг этот ему нигде не жмёт.       — Начни с футболки, — бросает он; рукой тянется вниз, накрывает пах — пока не лезет в штаны, потом доверит Мире это сделать, просто сжимает член сквозь ткань, а у него на глазах происходит распаковка первого чуда света. — Ты в белье?       — Нет.       — Тогда штаны оставь пока. Сядь.       Мира послушно усаживается напротив, поджав под себя пятки, роняет футболку на край постели, расправляет плечи — красиво, хули тут скажешь, Илья человек простой: видит это, и член под ладонью дергается, — расталкивает колени и в стороны и свободной рукой тоже себя сжимает, обрисовывая мягкой тканью очертания ствола.       Илья облизывает губы, вдыхает глубоко и шумно выдыхает, чувствуя себя каким-то султаном в гареме. Ну, не его вина, что Мира выглядит вот так, правда? Тут у любого крыша потечет.       — Ты готовился? — спрашивает он, впиваясь взглядом Мире в грудь: там, на бледной коже, между пятым и двенадцатым ребрами родинки собираются в созвездие Дракона — Илья знает, как вообще выглядит это блядское созвездие только потому, что после Инта, пьяный и накуренный, маркером расставлял на Мире недостающие точки по картинке с интернета, а потом трахал его, развернув лицом к зеркалу, и слушал какие-то нарциссические бредни о том, что выиграть Инт им было суждено. Угашенный Мира звал их драконами, но почему-то, протрезвев, не оценил шутку про изрыгание кислотно-блевотного пламени — может, потому что смеяться и сгибаться над унитазом одновременно было больно.       Нынешний Мира, который при чужих позволяет себе только пару цветных коктейлей вместо таких же цветных таблеток, а при близких и вовсе старается не пить, Илье нравится и больше, и меньше одновременно. Потому что тело, выгнутое над спинкой дивана и куда-то в обивку умоляющее ебать его сильнее, останется в его воспоминаниях навсегда, но все-таки смотреть, как Мира поддается ему в здравом уме, как раскрывается, стряхивая с себя броню из шуток, ставшую совсем непробиваемой в последнее время, Илье приятно на каком-то совсем другом уровне.       Мира медленно качает головой, откидываясь назад на вытянутую руку; сжимает себя сильнее, вздергивает бедра вверх, описывает ими полукруг, напрягая живот, и Илья чуть наклоняет голову, рассматривая тени, залегающие в ложбинке между мышц.       — А че? Не хочешь?       — Мы с Магой, вот, острого пожрали утром, так что…       — Понятно, — перебивает Илья с тихим смешком. — Тогда просто сдвинь резинку под яйца.       Мира слушается, но лицо его почему-то мрачнеет; Илья вопросительно кивает, старательно не глядя на тяжело качнувшийся над матрасом член, и Мира выдыхает:       — Ты рас-расстроился?       — Нет.       Илья отвечает раньше, чем понимает, о чем вопрос, потому что, ну, поводов расстраиваться у него ноль, но Миру его торопливость, кажется, не успокаивает, и Илье приходится напрячь извилины (господи, блядь, он ненавидит шевелить мозгами во время ебли), чтобы понять, что от него хотели. Куда дурная голова снова Миру тащит, и как не дать ему в эти дебри забраться еще глубже.       — Ты… — растягивает Илья; цокает языком, недовольный тем, что Мира заставляет его подбирать слова, но все равно подбирает: — Я не расстроился, Мира. Мне в тебе не только жопа нравится, знаешь?       — А что еще?       Мира так быстро и нервно реагирует, будто целый день ждал возможности задать этот вопрос. Илья вздыхает и думает: как там в меме, в целом, я сам виноват, что ебусь с Мирославом? — и чуть разворачивается к нему всем телом, чтобы слова звучали убедительнее.       — Рот у тебя тоже ничего, когда ты разговаривать не пытаешься.       Мира хмыкает, но видно: ответом не удовлетворяется, и Илье приходится перебороть неожиданную неловкость, чтобы сказать:       — Ты очень красивый. Мне правда нравится на тебя просто смотреть, понимаешь? — Мира осторожно кивает. — Подрочи себе.       Широкая ладонь накрывает член; Мира медлит несколько мгновений, потом закусывает нижнюю губу, принимая абсолютно нелепый вид, как будто сборки в уме перебирает, и наконец дергает рукой, сдвигая вниз крайнюю плоть. Розовая головка, влажная и блестящая, показывается наружу, и Мира взмыкивает, тянет одну губу глубже в рот, а вторую приподнимает, обнажая зубы.       — Молодец, — говорит Илья и чувствует, как от этого слова неловко мгновенно становится им обоим: неловко и жарко, у Миры даже щеки едва заметно краснеют, потому что — Илья вдруг понимает это с какой-то отупляющей ясностью — его и правда тысячу лет никто по-настоящему не хвалил. Потому что у Миры, как командного явления, в целом было два состояния: он или был балластом, вопреки которому они кое-как выиграли, или просто делал то, что от него ждали, даже если ждали от него Белку с критами, двенадцать фрагов и в соло вытащить игру. Илья помнит это: никаких «молодец, Мира», даже когда это было заслуженно, никаких «вот это ты разъебал», только «опять саппорты спиздили все фраги» и «ты же мог меня задефать, почему не нажал тп?»       На самом деле, неудивительно, что до этого Илья ничего не замечал: Мира взрослый, сильный и терпеливый, Мира умеет стискивать зубы и стараться ради общего блага, что-то глубоко саппортское заложено где-то в фундаменте его личности, но, видимо, даже таким людям время от времени нужны подпорки, чтобы кукуха не шаталась. И Илья, конечно, далеко не лучший вариант экстренной психологической помощи, но, кажется, прямо сейчас единственный, который у Миры имеется.       — Хорошо, — говорит он, перебарывая смущение так же, как обычно насмерть ебашится по утрам с собственной ленью: просто берет и делает. — Умница, Мира.       Неловкость, повисшую между ними, можно пощупать руками: у Миры от его слов медленно разгораются красным плечи, шея, грудь — удивительно, если вдуматься и вспомнить все, что Илья с ним делал под аккомпанемент просящих стонов и с полным отсутствием какого-либо стыда, — а потом он зажмуривается и тихонько стонет, почти скулит, сильнее стискивает руку на члене и тянет:       — Еще.       Илье вдруг становится тесно в футболке; раздеваться сейчас, отвлекаясь от Миры и его совершенно невменяемого лица, — просто преступление, и Илья не рыпается, только крепче стискивает в ладони яйца, охлаждая голову, и продолжает говорить.       — Ты очень красивый. Хороший, послушный мальчик.       Мира вздрагивает, и на головке его члена проступает крупная капля: Илья почти тянется вперед, чтобы ее смахнуть, но замирает, потому что в этот момент Мира распахивает рот, хватая воздух, и напрягает бедра, чуть приподнимая зад. Илья знает: он так делает, когда ему долго, упоительно медленно дрочишь, мучаешь, не давая кончить минут тридцать, и бедра у него начинают дрожать от напряжения, которое некуда деть. Просто охуеть. Неужели настолько нравится?       — Вот так… Мне нравится, очень красиво. Хочешь сделать мне хорошо?       Фраза до ужаса пошлая и срывается с губ раньше, чем Илья понимает, какая она неуместная, но Мире, кажется, заходит: он вздыхает, разлепляет веки и смотрит так, что Илью всего изнутри как кипятком окатывает, столько там, в этих темных глазах, голода и желания. Он кивает, и Илья раздвигает ноги, приглашая его устроиться: Мира медлит ещё несколько секунд, а потом отмирает, отпускает собственный член и на четвереньках подползает ближе; смотрит в глаза, вытягивается у Ильи между ног, наклоняется и щекой отирается о ткань, которую тут же тянет вниз подрагивающими пальцами.       Это, наверное, самый странный секс в жизни Ильи, но жаловаться не приходится: он опускает руку Мире на плечо, сжимает, вкладывая в это движение слишком много всяких смыслов, и поднимает выше, чтобы грубовато огладить гладкую щеку и прихватить Миру за волосы, — а тот смотрит, и в глазах у него столько благодарности, что у Ильи сжимается какая-то мышца, отвечающая за нежность.       — Все правильно. Продолжай.       Мира влажно моргает, не отрывая взгляда ни на секунду, облизывает губы и берет в рот сразу целиком — у Ильи не слишком большой, а Мира на опыте, — крепко сжимает губы и втягивает щеки, не оставляя буквально ни шанса хотя бы просто, блядь, подышать.       Илья шумно выдыхает, притягивает Миру ещё ближе:       — Ты классно сосешь. Постарайся для меня, ладно?       Мира моргает согласно и приходит в движение: там, внутри его рта, Илье просто невыносимо горячо, ужасно мокро, тесно, мягко, и шершавый язык, скользящий по всему члену, здорово отвлекает от мыслей, которые Илья старательно собирает по всем извилинам, чтобы наскрести в своей голове ещё хотя бы немного приятных слов. Все, что приходит ему на ум, звучит, как порция цитат из порно, приправленная щепоткой испанского стыда, но выбирать особо не из чего, так что приходится озвучивать, что есть, и надеяться, что Мира не кринжанет в моменте.       — Никто так не умеет, честно, — говорит Илья; второй рукой смахивает со лба Миры лишние волосы, а потом тыльной стороной ладони трет висок и щеку, пальцами соскальзывает к губам и щекочет подушечками верхнюю. — Мне пиздец с тобой нравится, и губы у тебя… Хочу кончить потом на них, разрешишь?       Илья не знает, зачем спрашивает: Мира, в общем-то, поразительно безотказный, но сейчас почему-то хочется услышать — увидеть — явное, прямое согласие, хотя бы так нащупать, чего он там на самом деле хочет, и Мира это согласие выдыхает ему в лобок, стряхивает с длинных ресниц, отдает силой пальцев, стискивающих бедра, и теснотой глотки, сжимающей член, а потом украшает это всё низким липким стоном, и берет ещё глубже, пропуская головку в горло.       Илья всхрипывает, голову его прижимает так, что не сдвинуться, и только потом соображает:       — Я так кончу за минуту, ты че делаешь?       Тянет за волосы осторожно, пытаясь оттащить дурную голову подальше, но Мира упирается, хлопает глазами, смаргивая слезинки, и сдвигается сам — а потом насаживается обратно так резко, что Илья то ли свистит, то ли шипит на вдохе, а с выдохом тоже издает стон.       — Ладно, я понял, — тянет он; волосы отпускает и двумя руками обхватывает Миру за лицо, гладит большими пальцами уголки губ. — Давай, сделай все сам. Покажи, что умеешь.       Слова, видимо, оказываются какими-то правильными. Хуй поймешь, что вообще происходит у Миры в башке сейчас, но Илья не спорит, потому что видит: его плавит, и плавит хорошо, так, как Миру плавить и должно — глаза у него темнеют, захваченные расплывшимся во всю ширь зрачком, ягодицы где-то там, за пределами внимания Ильи, но на границе периферического зрения, поджимаются, вбивая бедра в постель, и весь Мира становится каким-то абсолютно жидким, текучим и плавким.       Илья говорит ещё какую-то дичь: перемежает умниц с хорошими мальчиками и, слава богу, удерживается от всяких вертящихся на языке сосалок и королев минета — сделка получается вполне честная, потому что Мире, очевидно, хорошо от его слов, а самому Илье очень, просто пиздец и охуеть как хорошо от его языка. Но оргазм реально приближается до обидного быстро: Илья едва успевает стащить чужую голову с члена, как капли спермы уже разлетаются по всему лицу, а Мира ловит их на язык, облизывая губы и тяжело дыша.       — Молодец, — хрипит Илья, прихватывает член под головкой и остатки спермы размазывает по этому языку, — просто лучший, Мира.       Звук, который вырывается из чужого рта, похож на что-то среднее между мяуканьем и скулежом; Илья сначала хочет пошутить об этом, взъёбанный своим гормональным приходом, но вовремя себя осаживает и вздергивает Миру за плечи вверх. Потом садится сам и, одной рукой обхватив его за член, второй тянет к себе за подбородок: заставляет смотреть в глаза, пока дрочит ему так же быстро, как Мира сосал.       — Ты охуенный, — говорит он; пальцы на чужом лице сжимает сильнее, чтобы не было ни единой возможности отвернуться, — и в Доту ты играешь заебись.       — Я…       — Молчи, — перебивает Илья; стискивает Миру покрепче под самой головкой и двигает рукой ещё быстрее, чувствуя, как учащается у Миры дыхание и как его пальцы больно впиваются Илье в ногу. — Ты дохуя делаешь. Ты пиздец полезный. И если кто-то этого не замечает, то это нихуя не твоя проблема, понял?       Мира не выдерживает: жмурится, разрывая зрительный контакт, сопит почти недовольно, отказываясь принимать эту похвалу, и Илья решает: ну, хуй с тобой, не смотри, заткнуть себе уши-то ты не сможешь, — и наклоняется, вжимаясь щекой в липкую щеку, чтобы договорить.       — В этой команде все по пизде пойдет без тебя. Так что не слушай их. Меня слушай. И себя.       — Блядь, — выдыхает Мира.       И его тело скручивает так, что силы он вообще перестает контролировать: Илья чувствует одновременно, как его руку заливает горячим и как в его ногу впиваются тисками железные пальцы — больно, очень больно вообще-то, но полминуты он терпит, выжимая из Миры все соки, а потом, когда его перестает потряхивать, сам эти пальцы расцепляет.       Мира не двигается: уперев лоб Илье в ключицу, дышит так глубоко, что ходуном ходят плечи и грудная клетка, и пару минут не подает вообще никаких признаков осмысленной жизни — кажется, что сейчас переработает легкими весь кислород в комнате и уснет так, не утерев даже лицо салфеткой. Илья думает — и в конце концов вытирает сам, подцепив подол своей футболки, потому что, господи, блядь, ну кому не похуй, чем.       Мира приходит в себя медленно и кое-как, но спустя десять минут он хотя бы похож на человека: двигается, надевает футболку, произносит странные вещи.       — Я на-наверное, вот, в отпуск после Инта, — говорит он, когда более-менее приводит себя в порядок — не до конца, конечно, но достаточно для того, чтобы пройти по буткемпу до ванной и, в случае какого случая, не нарваться на вопросы про сперму в волосах. — Заебало.       Илья, приоткрывший окно и теперь выдыхающий в него табачный дым, дожидается, когда Мира подойдет, передает ему сигарету и уточняет:       — Дота?       — Нет. Что не с, вот, справляюсь нихуя.       — Но ты справляешься.       Мира хмыкает как-то совсем невесело, высасывает сигарету до фильтра, тушит ее в пустой пачке и достает новую. Щелкает зажигалка, шуршит тлеющая бумага — лицо у Миры снова становится совсем взрослым и оттого невыносимо печальным.       — Я уже кончил, дальше мо-можешь не врать.       — Я не врал.       — Недоговаривал, — морщится Мира.       Илья выхватывает у него из пальцев сигарету, почти ломает от того, как резко все это выходит, и немного бесится, что Мира опять берется за старое.       — Да что с тобой не так нахуй? Опять драма из ни…       — Я не с-с-сплю нихуя, заикаюсь, вот, просто пиздец как и во влажных мечтах вижу то-только нормальный отпуск, — перебивает Мира. — В рот я ебал все эти турниры. Я больше не, вот, не могу.       Илья смотрит на него, въедается взглядом в карие глаза, такие серьезные, что даже не верится, что принадлежат Мире, и, как ни пытается, не может там разглядеть ни самоуничижения, ни страдания, ни печали. Обычный, спокойный Мира — принявший решение, видимо, задолго до того, как его озвучил.       — Типа просто пожить жизнь?       — Типа того.       Мира улыбается. Илья делает новую затяжку и, вместо того, чтобы передать сигарету обратно, просто наклоняется чуть ниже, и передает дым легким смазанным поцелуем. Мира фыркает, но губы раскрывает и на язык подается — Илья целует его минуту, две, три, а когда это все становится уже попросту неприличным, отодвигается и говорит:       — План охуенный. — Истлевший бычок летит в пачку-пепельницу, а Илья — на пол с подоконника. — Я с тобой.