Мы обречены

Принцип Талиона — это особая форма наказания, равная по силе совершённому преступлению. Привычное всем выражение «око за око» только в красивой юридической обёртке. Узнай я про этот закон пораньше, наверняка бы на каждый ответный подзатыльник упоминал, что нифига я не злопамятный, а просто принципиальный. Всё же в детстве я любил использовать сложные слова, чтобы казаться умнее. Неловко, когда упоминал их не к месту или выговаривал раза с пятого, но что можно взять с глупого ребёнка, напускающего на себя вид истинного гения? Хоть в чём-то же надо переплюнуть хвастливого дружка, избегающего книг как Марк Рич налоговой проверки. Благо про Талиона я узнал в годы обучения в колледже, поэтому лишний раз не позорился. Уже и не вспомнить, как официально звалась дисциплина, но вёл её точно мистер Стёрджесс — эксцентричный преподаватель истории античного искусства, где об истории он говорил слова два-три, а потом ударялся в философию. Эта же привычка стала верховьем нескончаемого потока жалоб в деканат с требованием уволить гнусного чертилу (причём дословно, ведь кому-то повезло подсмотреть несколько обращений во время подработки в архиве). Мне же он — несмотря на все странности и личные заскоки — очень даже нравился, и я остался одним из немногих студентов, отказавшихся от смены преподавателя. До сих пор помню, как мистер Стёрджесс ввалился в кабинет с опозданием и со вздохом толкнул нас в разборки, что делал он часто, ведь спор с умным человеком — лучшая пища для мозга и славное начало дня. И неважно, что занятия с ним стояли всегда по вечерам. «Если бы принцип Талиона пронизывал все законы природы, мир предстал бы перед нами, дорогие коллеги, в совершенно кошмарном обличье... Но заслужило ли человечество безжалостного возмездия?» Дискуссия растянулась на часы и одно небольшое сочинение, ведь отстаивали мы взгляды как собственное достоинство. Две студентки аж рассориться умудрились на неделю: всего-то не сошлись во мнениях, зато драму развели знатную. А я срубил долларов пятнадцать за идиотское пари. Весёлое было время. Но годы идут, а мой ответ остаётся практически неизменным, всего лишь исчезли оживлённые обсуждения, по которым я неимоверно скучаю. Может стоило бы поднять этот вопрос на следующей встрече с Марго? Уж что-что, а пофилософствовать она обожает больше, чем ругаться со мной под предлогом полемики. Главное опять не уснуть в середине разговора.

***

Лампочка вновь противно замигала и через несколько секунд погасла с тихим щелчком, погрузив комнату в полумрак. Сколько бы Аргенти не просил её заменить — всё без толку. На каждое слово находилась отговорка. Потом, на праздники не делают, попозже, послезавтра. И вот уже месяц как последняя лампочка на кухне работала исключительно на божьем слове. Ключевое слово — работала. Теперь, кроме вещающего о скучном прогнозе погоды телевизора, источников света не осталось. — Не собираешься предать своего верного друга земле? Три месяца держалась ради такого разгильдяя. — Пожалуй, обойдусь без поминальной вечеринки. Наугад хлопнув по выключателю, Бутхилл врубил подсветку под шкафчиками. Свет отбрасывал длинные тени, сужая стены до размера спичечного коробка, подчеркивая местами облупившуюся краску и загромождённые полки. Лучше не стало, хотя стоило поблагодарить, что лампа была без излюбленного эффекта дискотеки, от которого кружилась голова и болели глаза. — Давай, заканчивай хмуриться. Считай — ужин при свечах. Романтика, а ты со своей рожей всё портишь, — шутливо пригрозив чайной ложкой, Бутхилл плюхнулся на соседний стул, чудом не пролив кофе на новые джинсы, а Аргенти решил лишний раз не возникать. Простая истина: у кого оружие, тот и прав. Особенно, если этот кто-то раздавал болючие щелбаны и обзывал подсветку свечами. Вечер тянулся непривычно медленно и спокойно; одни далёкие крики молодёжи портили всю атмосферу. Фургон с дешманскими закусками тянул их прямиком от старшей школы, собирая толпу на островке перекрёстка. Каждый раз Бутхилл притворно сетовал на излишний шум и показушное баловство, кряхтя похуже старика. Будто бы в их возрасте он был эталоном порядочности, а не получал по шее от Ника за ежедневные авантюры. Один простреленный торшер чего стоил — тогда за безвкусный светильник и Аргенти нехилую оплеуху получил. Так, для профилактики, чтобы в следующий раз не отмалчивался. Не то чтобы он намеренно встал на сторону лучшего друга, скорее не на шутку испугался и забыл родной язык, но и этого было достаточно, чтобы стать соучастником преступления. Рёв уведомления заглушил неуместный смешок, отчего Аргенти едва не захлебнулся кофе. Откуда у Бутхилла взялась дурацкая привычка ставить самые громкие звуки на будильники и рингтоны знали только масоны. Вот точно имелось тайное родство с глухарями. Простенькое напоминание из календаря высветилось на потрескавшимся экране до того, как Бутхилл успел среагировать и заблокировать телефон. Свидание, шесть, Ле Бильбоке. Аргенти не знал, стоило ли ему взбеситься или порадоваться, что Бутхилл ещё имел каплю здравомыслия и выбрал что-то приличное, а не спортивный бар, где из развлечений оставались невкусное пиво и мордобой. Откинувшись на спинку стула, он тяжело вздохнул. — Всё не оставляешь попыток найти маму для Джесси? — Аргенти старался говорить безразлично, но вышло откровенно паршиво. — Только не начинай. — Бутхилл, мы это уже проходили. — Повторяешься, — огрызнулся он, с грохотом поставив кружку на стол, — я делаю всё ради неё. — И при этом давишь на себя. Раздражённо застонав, Бутхилл откинулся на спинку стула и запрокинул голову, уставившись на перегоревшую лампочку. Насколько бы возмущённым он не был, он всё равно не увиливал и не затирал выдуманную на ходу историю о несуществующем соседе и внеочередной помощи в делах сердечных; Аргенти читал его как утреннюю газету — вяло, запросто отгадывая кроссворды на последней странице, — и знал наизусть каждые лживые заголовки и рекламные номера. Бутхилл признавал, что с появлением Джессики в его жизни всё стало намного сложнее. Но, чёрт побери, и намного лучше. И это лучше стоило каждой бессонной ночи, глупого свидания и нервотрёпки, если бы мозгов было чуть больше, чем у каракатицы. А ведь взбрело невесть что в голову, и по накатанной: анонимные сайты с абсолютно не подозрительными описаниями, идиотские форумы, бары, знакомства через друзей коллег и клиентов. Ей-богу, лишь искать свою судьбу в парке под луной не пробовал. Совсем не романтично, если выйти в пальто на голое тело, благо никто и не пробовал. Один чёрт ни к чему не привело. Лицом-то Бутхилл вышел. В юности за него цеплялись все, кто закрывал глаза на отвратительный характер, однако роль отца-одиночки отпугивала, как бронкская стрельба, за километр. Даже незамужная Марго, вынужденная подруга Аргенти, угодить которой стоило стаканчика кофе, избегала такого контингента. «Они ищут не жену, а сиделку, домработницу и ещё кого-нибудь до кучи. Желательно не только в одном флаконе, но и бесплатно», — сокрушалась Марго после неудавшихся свиданий вслепую, сбрасывая пальто и сумку на лад нуарной вдовы, и разрушала остатки театрального эффекта добавляла, — «а может всё-таки лучше, чтобы сюрпризом стал ребёнок, а не десять жён и наркобизнес». Аргенти сочувственно кивал и не пререкался, возможно из-за ночных проектов и усталости, чем доверия к гангстерским историям об арабских шейхах и бандюганах, которых она сражала наповал одним взглядом. Препираться с ней, так-то, всё равно, что обвинять мясной фарш в крушении рынка. Дело занимательное, но бесполезное и энергозатратное. А донести что-либо до Бутхилла без кулаков и ругани получалось лишь у единиц. Остальные сталкивались с непробиваемой стеной и умывали руки. Не удивительно, ведь даже если к нему наведались бы инопланетяне и сказали: «нет, чувак, ну ты послушай» — он бы продолжил ковырять в носу и двигать магнитики на холодильнике, играя в глухонемого. Невыносимый идиот, спасший Землю от космических захватчиков. Или уничтожившим планету к хуям. — Думай чё хочешь. У меня нет желания ни спорить с тобой, ни доказывать чего-либо, — едва сдержавшись от комментария о непроходимом и пиздец как заебавшем упрямстве, сдался Бутхилл, щёлкнув пальцем по краю кружки. Экий вердикт, который пропустили мимо ушей. — Ты прекрасный отец, Хилл. Но ты не можешь заменить ей мать. И не должен пытаться во вред... — Аргенти. Захлопни по-хорошему. По тону сразу стало понятно, что Аргенти ему поперёк горла встал, и если бы продолжил, то следующие слова послужили бы ориентиром в пешее эротическое. — Опять за своё, — в который раз тяжело вздохнул Аргенти, но соизволил отступить, заметив очень красноречивый взгляд напротив. — Да-да, я ничего не понимаю, дальше своего носа ничего не вижу, и всё в таком духе. — Он неопределённо махнул рукой, ковырнув кофейную гущу ложкой, но не сильно расстроился, ведь знал, что ещё успеется позвонить и поехидничать в трубку. Как ни поверни ничего не менялось, и вряд ли бы встреча закончилась на хорошей ноте. Не с таким-то настроем. — С концами хоть не опозорься, одинокая душонка, а то мне же не терпится повторить «я же говорил» в сотый раз за год. — Кто бы говорил, — издевательски протянул Бутхилл, скрестив руки на груди. — Сам-то когда в лесу выть соберёшься, волчок? — Свободен по пятницам тринадцатого числа. — Продолжается устранение последствий взрыва, произошедшего тринадцатого числа на фармацевтической фабрике «WeltVerbessern». По данным экстренных служб пострадало двадцать шесть человек, пятеро находятся в критическом состоянии, — шипящий помехами голос диктора прорезал воздух. Они машинально перевели взгляд на экран, где гудела трансляция с места происшествия: искорёженные конструкции, пожарные машины, кареты скорой помощи, муравейник из людей в кислотной форме и говорящий в нос репортёр. Ветер едва не срывал с бедолаги парик, больше напоминающий полудохлого шпица, а вспышки фотоаппаратов ослепляли полицейского за сигнальной лентой. Коп размахивал руками на особо наглых журналюг, а его ругань сливалась в общий шум телепередачи. Только жадные до громких статей вороны плевать хотели на пугало, и едва ли не перевешивались через вырвиглазное ограждение. — По предварительным данным причиной каскада событий стала неожиданная утечка органического растворителя. — Неожиданная. Больше пиздите. — Всё под сомнение ставить начнёшь? — Иронично изогнул бровь Аргенти, мельком глянув на друга. Тот явно не испытывал никакого интереса к фабрике, зато тянулся ругаться с телевизором. Точка невозврата. Дальше пенсия и покупка каналов с «Золотыми девочками» и чёрно-белыми вестернами. — А никто и не напишет: наши сотрудники криворукие ебланы, и мы соблюдаем требования безопасности по пятидесятницам, — зажав пальцами нос пародировал ведущего Бутхилл. Аргенти промычал, подперев щёку, и наискосок читал бегущую строку о химическом составе и журналистской брехне. Отлегло, что про выбросы тревогу не били. Но его внимание привлекло совсем другое, заставив на секунду испугаться. — Разве твои сестра и близняшки не из того же города? — Взгляд Аргенти в замешательстве зацепился за знакомые немецкие буквы, которые было легче опознать, чем выговорить. — Не-а. Но близко. Она же писала, что там две станции на поезде и часа три на такси до этой фабрики. А близнецы в противоположную сторону катаются, им без разницы. Всё равно далеко от зоны поражения. — Да? Не помню, чтобы она такое писала, — Аргенти нахмурил брови, но опустил плечи, почувствовав небольшое облегчение от того, что с семьёй Бутхилла всё в порядке. Бутхилл склонил голову к плечу, чтобы посмотреть на Аргенти с лёгкой улыбкой. То, как он по-глупому строил задумчивый вид и старался вспомнить, чего даже не знал, забавляло. — Вообще-то Грей сообщений двадцать настрочила. ЦРУшники так не допытывают, как она заклёвывает со всеми возможными вопросами, — закидывая руки за голову усмехнулся Бутхилл. — Не могу осуждать. Но не удивлюсь, если соседи начнут писать жалобы или, прям в крайнем случае, выкуривать меня из квартиры за ежеминутный трезвон от матери. «И их бы оправдали в суде», — прикусил язык Аргенти, потирая пальцем висок. От одного упоминания громких оповещений хотелось яростно постучать по батарее и закинуться тайленолом. — Поэтому я никогда не включал уведомления в общем чате, — сознался Аргенти, чем заработал преувеличенный вздох. — Господи, ты ещё хуже, чем я думал. Ножка стула содрогнулась под резким пинком, заставив Бутхилла ехидно засмеяться. Вечер тянулся непривычно медленно и спокойно; далёкие голоса утопали в шуме Нью-Йорка, за окном, как обычно, ругались неумёхи-водители. Аргенти привык к одинаковым дням, знал, что и следующие сольются в один унылый ком работы и редких дружеских встреч. А ведь раньше он бы счёл такую передышку чем-то подозрительным. Может и хорошо, что принцип Талиона изжил себя. В противном — спокойных вечеров можно было и не видать. Его более чем устраивала скучная жизнь, которую просто повезло урвать. Хотя случайная мысль о том, действительно ли он её заслужил, вызвала кривую усмешку. Но даже если за человеческие грехи приходилось расплачиваться, то какова цена за покой?

***

Аргенти казалось, что его похоронили заживо. Темно, вдохнуть удавалось через раз, сыро от пролитой на одеяло воды, холодно. Хотя дрожь била из-за липнущей к спине футболки и капли самовнушения. В склепах же бродил потусторонний мороз. Чем его квартира отличалась от фиговой копирки усыпальницы? Если только отсутствием ящичка с человеком. А сыграть в ящик тянуло знатно. Местами Аргенти мечтал побывать в шкуре отвязного французского революционера, чтобы у руки правосудия не осталось выбора, кроме как отправить его на гильотину и отрубить убивающую голову. Отвратительно. Иначе его состояние он описать не мог. Медленно, осторожно, словно боясь вспугнуть остатки головной боли, Аргенти приподнялся. Глаза с трудом разлипались и отдавали тупым жжением; привычка рыдать выходила ему боком. Слёз хватало на пару минут, а боль растягивалась на часы. Двигаясь на автопилоте к бутылке с невкусной водой, Аргенти облегчённо вздохнул. Пришёл в чувства, и на том спасибо. Голова тянула лишь слегка, а в ушах отдавалось размеренным стуком. Стуком? Он убрал руку со лба и замер, ссутулив плечи. Гремела явно не кровь, а вот неприятные соседи — очень даже. Не нужно было гадать, кто бился о дверь и время от времени дёргал за ручку. Придурок Даг, не иначе как пьян. Этот прекрасный человек частенько устраивал квартет из стонов, матерных слов и бьющихся бутылок, а потом спускался торжественным шествием по этажам, устраивая погром у каждой квартиры. Район, откровенно говоря, всегда был хреновым, но за такую-то цену жаловаться было грешно. Метро рядом и магазин через дорогу, значит можно закрыть глаза на пенопластовые стены, отсутствие лифта и крохотное неудобство в лице наркопритона. Дверь зашаталась, словно о неё ударились всем прикладом. Из-за слышимых стонов запойного, Аргенти молился, чтобы ему не пришлось отмывать дверь от слюней или ещё чего похуже. В прошлый раз он отделался испорченным ковром и лёгким испугом, в этот — надеялся на лучшее. — В край обдолбался, — проворчал Аргенти, на ватных ногах прошаркав в прихожую. А хотелось просто вернуться в кровать и провалиться в кому. Обычно он просто игнорировал балаган, надеясь, что настойчивый посетитель уберётся к чёртовой матери. Но паршивое настроение так и тянуло погавкаться. — Сэр, если продолжите в том же духе, я вызову полицию! Аргенти только успел включить мобильник и насчитать пятьдесят пропущенных прежде, чем заряд показал ему жопу и помер на руках. Чудесно. То ли знак, что его начали искать с собаками, то ли намёк, что он получит в нос. В ответ Даг издал звук. Ни крик, ни стон, а какое-то нечленораздельное бульканье, словно из него вырывался гниющий воздух перегара. Чтобы убедиться, Аргенти настороженно заглянул в глазок, но мигом отшатнулся, как ошпаренный. Резко — удар, ручка взвизгнула от напора. Шум становился всё более хаотичным, словно Даг безумно колотил по двери всей тушей, головой и пытался расцарапать ход. От животного хрипа, стынущего кровь в жилах, выворачивало наизнанку. Но в голове Аргенти на лад сирены кричал только один вопрос: да какого он только что увидел?