Тише

      Цветов вокруг столько, что за тяжестью их приторной сладости не слышно никаких других ароматов. Мага подносит к носу бокал, тянет воздух над ним, делает маленький глоток — игристое обжигает кончик языка пузырьками, а потом ядом прокатывается по всему пищеводу. Больно. Но Мага почему-то уверен, что шампанское тут ни при чем, что дело в глазах, таких же темных и черных, как его собственные, глядящих на него с другого угла патио.       Глазах, в которых для Маги неожиданно сошелся весь мир, все желания и чувства, что у него когда-либо были, всё то, что однажды принадлежало ему, а потом в один день досталось ей, и Маге хочется знать, стоило ли оно ей таких же усилий, терпения и потраченных нервов, или она получила всё это задаром.       — Красивая девочка. Где познакомились?       — Т-ты чего это?       — Что? Мне интересно просто.       — На тусе у Злого… Ну что? Она просто для п-прикрытия, Мага, шума в медиа навести.       — Я понимаю, но я…       — Тише. Иди сюда… Люблю тебя, слышишь?       По всем законам самосохранения, логики и здравого смысла его не должно тут быть, но вот он: стоит, прикованный тяжелым взглядом к месту, вертит в дрожащих пальцах хрустальный бокал, переливающийся на гранях золотом заходящего солнца. Скоро стемнеет, и Мага уйдет, растворившись в тенях так же, как растворяется мир вокруг, когда Эмили подходит ближе.       Красивая. Статная. Чем-то неуловимо похожая на него самого двухлетней давности, гордая, самоуверенная, носящая себя совершенно по-королевски, и при этом мягкая, сдержанная и осторожная в словах — Маге хочется доебаться хоть до чего-нибудь, но образ перед глазами идеальный до последнего штриха, вылизанный и выдроченный.       Эта броня непробиваемая, Мага прекрасно знает: пока она не захочет, он ее не заденет, потому что в ее мире существует только она и то, чему она позволяет быть, — но ему хочется попытаться, влезть острым словом куда-нибудь в щель между латами снисходительного безразличия, и чтобы удержать себя от глупостей, приходится занять рот едой, хотя жевать, когда к тебе подходят, чтобы завести разговор, вообще-то, неприлично.       Ровно так же неприлично, как то, что он вообще здесь, что Мира его позвал, а Эмили не отказала, хотя Мага по глазам видит: она всё прекрасно знает и о Мире, и о нем, и о том, что у них было.       — Ты цветы ей шлешь третий раз за месяц.       — Она их во все, вот, соцсети сливает.       — В свои. В твоих о ней ни слова.       — И че? И так все всё знают.       — Мира, если ты хо…       — Успокойся. Я не трахаюсь с ней.       — Но целуешься.       — И?       — Ладно, забудь.       — Не обижайся, Мага. Бля, иди сюда. Тише, не дергайся. Не дергайся…       Россыпь бриллиантов, сплетенных тонкой золотой нитью, сверкает на загорелой коже, оплетает шею, спадает на острые ключицы. Мага смотрит и думает: он одной рукой может ее убить, в одно движение может свернуть ей голову, может переломать все кости, пересчитать пальцами все упругие канаты сухожилий — и ничего, вообще ничего не изменится, потому что она уже победила. Даже если не знала, что вообще с кем-то боролась.       Мага отступает на полшага, опирается плечом на каменную колонну, приподнимает подбородок, зачем-то разыгрывая уверенность, и щурится, скрывая за ресницами свой дурной взгляд.       — Поздравляю, — выдыхает он, очерчивая бокалом неровный круг. Голос шипит и трещит, как поцарапанный винил под старой иглой, и Мага делает еще один глоток, смазывая горло искрами чистой боли.       — Спасибо. А ты чего здесь один стоишь? Ваши все там.       Эмили кивает себе за спину, а потом незаметно перетекает из одной позы в другую, становится так близко, что Мага через рубашку чувствует тепло ее плеча и фантомную щекотку декоративных перьев на платье. Теперь они смотрят не друг на друга, а в одну сторону: туда, где Дима с Денисом презентуют какой-то всратый подарок, а Мира взглядом умоляет их не заставлять его открывать это на глазах у гостей и родителей.       — Ты мне сказал, что на Кипр с друзьями поедешь.       — Я с друзьями и был. А че?       — Она тоже там была.       — Ну, она типа моя девушка.       — Типа или девушка?       — Мага, не начинай. Опять ты про это, с-сколько, вот, можно уже?       — Но я хочу знать, если…       — Мага.       — Хватит меня затыкать.       — Я не затыкаю.       — А что ты делаешь?       — Иди сюда.       — Не хочу.       — Иди. Мага… Вот так. Всё хорошо, успокойся.       Они молчат. Мага разглядывает Миру, прикрываясь прижатым к губам бокалом, скользит взглядом снизу вверх: по свободным светлым брюкам, уже чуть мятой рубашке, растрепанным волосам, — и ему кажется, что он даже отсюда видит кольцо, сверкающее белыми боками, как прожектор, приковывающее взгляд так, что отвести невозможно даже усилием воли.       Эмили тихо вздыхает; Мага скашивает на нее аккуратный, ничего не выражающий взгляд, едва приподнимает бровь, оставляя ей возможность самой решить, стоит ли воспринимать это как вопрос. Она качает головой, прикладывает к губам подушечки двух пальцев, оставляя на них следы помады, небрежно встряхивает кистью и растирает краску в легкую розоватую дымку.       Мерное жужжание голосов взрывается хохотом: Мага смотрит, как устало и обреченно Мира вздыхает, захлопывает коробку и отвешивает Дену подзатыльник.       — Я тебе не враг, знаешь? — тихо звучит сбоку. Мага кивает, не поворачивая головы, и так же тихо отвечает:       — Но и не друг.       — Я не заставляла его выбирать.       Мага не выдерживает, поворачивается к ней всем корпусом, смотрит в глаза — серьезные и холодные, но не злобные, наоборот, глядящие по-особенному внимательно, так, будто она боится сказать что-то лишнее, ранить неосторожным словом и потому по фразам ступает, как по минному полю. Маге кажется, что у этого разговора должен быть какой-то глубинный смысл, но он его не видит и свое раздражение прячет за вежливой полуулыбкой.       — Парные браслеты.       — Девчонки любят такую фигню.       — И с отцом она тебя познакомила.       — Да, классный мужик, п-прикинь, он…       — Мира, закрой ебальник.       — Че?       — И руку убери.       — Мага, это просто, вот, обычный ужин в большой компании, или ты думаешь, у нас настолько всё серьезно?       — А насколько?       — Что?       — Насколько серьезно?       — Нинасколько, я же говорил, что она, вот, п-просто для прикрытия.       — Трахаешь ты ее тоже для прикрытия?       — Я ее не трахаю.       — Ну да, пизди больше. Она сама-то хоть знает, что она прикрытие? Что молчишь, Мира? Мира…       — Тише. Потом договоришь.       Он нависает над ней, неосознанно заставляя жаться в стену, чтобы сохранить дистанцию, и запоздало понимает, что со стороны это наверняка выглядит слишком двусмысленно; делает шаг назад, шумно выдыхает застоявшийся в легких воздух и наблюдает, как Эмили, почуявшая угрозу, вытягивается в струну и расправляет плечи.       — Не бойся, — хрипит он.       — Я не боюсь.       Мага кивает, не настаивая, опрокидывает в себя остатки игристого, ставит бокал на широкий бортик каменных перил и нервным жестом прочесывает пальцами волосы. Эмили поджимает губы, задирает голову, пытаясь казаться выше и убедительнее, шаркает по брусчатке каблуком, и Мага бросает взгляд вниз, на ее крохотную ступню и на то, как носок ее туфли касается носка его.       Он наклоняется едва заметно, ведомый любопытством и чем-то, похожим на кратковременный шок, глотает вязкий цветочный аромат и что-то цитрусово-морское, удивительно свежее и чистое, абсолютно лишнее в удушливой липкости этого вечера.       — Хватит. Всё, Мага, всё, слышишь? За-заканчивай.       — Я не понимаю. Объясни хотя бы, почему.       — Она мне нравится. Я люблю её. Понимаешь?       — …а я?       — Я должен был выбрать, и я выбрал. Так всем будет лучше.       — Кому всем? Тебе?       — Мне. И тебе тоже, Мага. Не плачь.       — Не трогай меня.       — Тише. Иди сюда… Пожалуйста, н-не плачь.       Солнце закатывается за горизонт, и по периметру двора загораются гирлянды из фонарей. Теплый искусственный свет заставляет бриллианты на чужой шее блестеть еще ярче и, преломляясь в резных гранях бокала, оборачивает бедро, едва прикрытое короткой юбкой, в кружево из отблесков и теней. Мага смотрит на это, почему-то не в силах оторвать взгляд, и ловит свои руки, зачем-то потянувшиеся вперед.       Где-то вдалеке, в другой реальности вне черепной коробки, начинает играть музыка, и тихий голос выдергивает Магу из оцепенения:       — Потанцуешь со мной?       В поле зрения попадает тонкая рука, протянутая тыльной стороной ладони вверх; на безымянном пальце блестит кольцо. Мага тяжело сглатывает, поднимает взгляд на Эмили, которая теперь смотрит с каким-то странным интересом, которого даже не скрывает, и мягкие тени, ложась на ее лицо, отрисовывают на нем что-то обещающее. Там, на дне ее зрачков, темно и сыро, а у Маги внутри противно копошатся миллионы вопросов, но задает он только один, самый важный и единственный, имеющий сейчас смысл.       — А Мира?       — А Мира посмотрит.       Эмили улыбается уголками губ, чуть склоняет голову вбок и ведет по воздуху рукой, настойчиво предлагая коснуться, и Мага берет ее ладонь, маленькую, сухую и теплую, в свою, большую, холодную и чуть влажную от конденсата с бокала.       — У меня как будто две жизни, п-понимаешь, Мага? Есть ты, а есть она, и вы в этих жизнях никак не пересекаетесь.       — Ты долбоеб, Мира. И жизнь у тебя одна.       — А вас двое, и мне п-пришлось выбирать.       — Ну, выбрал, чего ты от меня хочешь теперь?       — Чтобы ты понял.       — Я понял.       Мага притягивает ее к себе, заставляя сделать шаг вперед, кладет руку на спину чуть ниже лопаток, ровно там, где начинается корсет, глубже вдыхает запах соли и апельсинов — и только сейчас понимает, что вот так Мира пах весь прошедший год. Целый год, в который Мага сходил с ума от ревности, не находил себе места по ночам и с каждым днем терял остатки надежды.       Он поднимает взгляд над темной макушкой, отыскивает Миру в толпе; наклоняется к Эми чуть ближе, совсем на грани приличия, почти касаясь щекой ее виска, и смотрит, как Мира, глядя на них, не может определиться, улыбнуться ему или начать орать.       Эми кладет свободную руку ему на плечо, обжигая кожу сквозь ткань рубашки, и Мага улыбается Мире в ответ.       Я понял. Теперь я все понял.