По праву верности

Глаза их полны заката,

Сердца их полны рассвета.

      

1823

      Солнце догорало над Фонтанкой, и рыжие ленты его лучей вились по течению к невским водам. Петербург укрывался флёром романтичной таинственности, пробуждался для ночных кутежей и готовил декорации для грядущих спектаклей, вписанных в историю города людскими сердцами. Эта сцена, думается, интересовала Михаила многим больше, чем в Малом театре, а Александр, ведомый потребностью позаботиться о наставнике, не посмел променять променад в его компании даже на очаровательную Федру в исполнении несравненной Екатерины Семёновой, покорившей сердца театральных ценителей.       Поначалу шли в тишине. Михаил, важно заложив руки за спину, рассматривал петербургские пейзажи, думая о чём-то своём, немного хмуря брови и едва заметно поджимая губы. У Александра в голове было в основном пусто: он то бездумно хватался взглядом за прохожих, привлекающих внимание, то вглядывался в фигуру своего спутника, выискивая даже малейшие намёки на неудобство — Москва ещё восстанавливалась, и сам Михаил только недавно набрался сил для долгих пеших прогулок. И как бы Александр ни уговаривал его не истязать своё тело и позволить ему исцеляться в покое, у его неусидчивого учителя всегда находились чересчур убедительные аргументы в свою защиту.       Этим вечером московское притворство держалось недолго: остановившись у пруда в Летнем саду, он лениво потянулся и, искоса взглянув на заинтересованно рассматривающего его Александра, расселся прямо на траве, слегка откинувшись на выставленные назад руки и подставив умиротворённое лицо, искусно скрывшее болезненную гримасу, последним солнечным лучам. Тот подавил усмешку, снисходительно покачав головой, и уместился рядом — не одному же Михаилу прозябать на холодной земле, да и неловко как-то смотреть на наставника сверху вниз.       — Вам, как я помню, нравится Екатерина Семёновна, — подал голос Москва, не открывая глаз. — Да и Расином, кажется, вы зачитывались с большим удовольствием. Не пожалеете, что пропускаете спектакль?       Петербург беззаботно пожал плечами:       — Верю, что это не последняя постановка Расина, да и на Екатерину Семёновну взглянуть ещё удастся. Уверяю вас, у меня не будет никаких сожалений о сегодняшнем вечере.       — Неужто моцион по петербургским улицам привлекательнее захватывающей драмы? — Михаил усмехнулся и, склонив голову набок, посмотрел на него.       Александр встретил его взгляд мягкой улыбкой и, повторив чужую позу, нисколько не кривя душой, объявил:       — Вы ведь знаете, Михаил Юрьевич: Петербург моему сердцу всегда будет милее всего прочего.       Ответа не последовало. Голубые глаза вернулись к раскрашенному яркими всполохами столичному небу, и только Сашин взгляд оставался равнодушен к арабескам природы: охваченная солнечным пламенем фигура Москвы являла собой прекраснейшее произведение искусства — ему просто не хватало духу не смотреть, не впитывать в себя каждый трепет белёсых ресниц и ласковые прикосновения ветра к обожжённому золоту волос. Насколько прекрасна была первопрестольная столица, настолько пленительно-красиво и её воплощение — и в целом мире не сыскать человека краше.       Что-то неумолимо изменилось в образе Михаила после трагедии недавних лет: морщинка меж серьёзно сведённых бровей разгладилась, извечное напряжение отпустило плечи, в сосредоточенном взгляде растаяли ледники и игриво зажурчали ручьи, а на губах всё чаще загоралась довольная улыбка. Будто сбросив терзавшие его оковы, он расцветал — и вместе с тем цвели чувства в пылкой Сашиной душе, опутывали настойчивыми вьюнами-привязанностью его сердце. И молчать о них становилось невыносимо, и сказать о них — боязно. И оставалось только смотреть.       И ловить ответные взгляды, заинтересованные, счастливые, порой разгорячённые, порой тоскливо-нежные.       Что-то неумолимо изменилось в образе Михаила, и отношение к молодой столице — более всего.       — Дозволите мне дерзость спросить вас о личном?       Москва даже не моргнул, когда голос Александра настойчиво нарушил воцарившуюся между ними тишину, и только кивнул в дозволение.       — Вы ещё питаете обиду к моей наглости занять ваше место?       Петербург неуверенно прикусил губу, встревоженный собственным вопросом — Михаил Юрьевич ведь давно просил не донимать его пустяками, — и только больше растерялся, когда ответом ему послужил тихий добродушный смех. Качая головой, Михаил посмотрел на него — в глазах его слабо искрилось неоправданное озорство.       — Неужель вам недостаточно моих заверений в тот день, когда вы проливали слёзы у гроба только почившей Елизаветы Петровны? Мне казалось, я дал вам понять, что во мне нет обиды к вам.       — Да, но… — Александр пристыженно отвёл взгляд, хмуря брови.       — Александр Петрович, — Михаил бесстыдно перебил его, — я вам клятвенно обещаю, что во мне не осталось и толики обид. Не терзайте себя почём зря.       Петербург махнул головой в несогласии. Набравшись невиданной смелости, успокоенный необычайно мирной атмосферой между ними, он доверчиво исповедался, избегая, однако, взглянуть на наставника:       — Ваши слова несказанно много значат для меня, Михаил Юрьевич. Вы ведь знаете. Я всегда смотрел на вас с восхищением. Ни в одном уголке мира не найти кого-то другого, похожего на вас. Ваша смелость, ваше мужество, жертвенность… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, и понизил голос до вкрадчивой, почти шепчущей интонации. — Вы всё положили на алтарь процветания России. И я всю свою жизнь стараюсь соответствовать вам, быть достойным наследия, которое вы принуждённо оставили для меня. И если вы недовольны мной…       На этот раз Михаил терпеливо ожидал, когда он закончит, но Александр так и не нашёл правильных слов и виновато замолчал.       — Я никогда не говорил вам, что недоволен вами, — заметил Москва, тихо вздыхая. — Или когда я ругал вас за ошибки, вы приняли сие за недовольство? Простите мне, но книг о педагогике я не читал, когда ваш батюшка изволил назначить меня вам в учителя.       Недолго помолчав, он выпрямил спину и посмотрел на Александра. Игнорировать его взгляд не получалось — Петербург тоже поднял глаза. Выражение на лице наставника оказалось неожиданно открытым и честным: он глядел серьёзно, задумчиво, не тая слабой, будто даже признательной улыбки.       — Россия нуждалась в переменах, и вы стали тем, чего ей не хватало. Я долго не понимал, почему не Москве суждено править империей Петра Алексеевича, но после первых же ваших побед мне многое виделось отныне совсем иным. Москве никогда не сравниться с юной, пылкой, воодушевлённой столицей, не выгрызающей власть, но получившей её по праву своего рождения. Владеть этими землями должно только вам, Александр Петрович. И вы доказали это, когда завоевали нам мир, не склонив венценосной главы перед гегемоном Европы. Вы достойны России, которую я доверяю вам осознанно и добровольно.       В смятённом уме Александра опустело, в груди — рванно стучало сердце. Чужие слова обволакивали теплом и били отрезвляющими пощёчинами: неясно становилось, придумал ли он себе то, что так отчаянно желал услышать, или в самом деле удостоился чести получить одобрение. Похвала Москвы — его заветная мечта, его возвышенная цель. Не существовало высшего признания его заслуг, чем вотум доверия бывшей столицы, и вот он неосязаемо держал его в своих руках: Москва добровольно отдавал ему страну, созданную и сбережённую его потом и кровью.       Растерянный Александр не успел в полной мере осознать произошедшее: Михаил вдруг поднялся на ноги, прерывисто выдохнув от причинивших боль незажившим ранам движений, и Петербург немедленно последовал за ним, придерживая под локоть и с беспокойством вглядываясь в его лицо. То больше не выражало и намёка на болезненное неудобство — в сосредоточенных молодых чертах затаились уверенность и предвкушение.       Расстегнув пуговицы своего мундира под непонимающим взглядом столицы, Михаил достал золотой крест и снял его со своей шеи, сжимая в руке. Поймав глаза Александра своими, он осторожно улыбнулся и прижал крест к груди.       — Я, Михаил Московский, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Распятием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю, Самодержцу Всероссийскому и законной Столице верно и нелицемерно служить и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови.       Сжимая дрожащими пальцами обшлаг собственного мундира, Александр неверяще вслушивался в обет верности, самый ценный из всех, что ему, столице империи, приносили за всю историю его правления, и вглядывался в московские глаза, откровенные и неумолимо покорные.       — Моя преданность — последнее, что я могу отдать вам, Александр Петрович. И я отдаю вам её без сомнений.       Голос Петербурга прозвучал в ответ глухо, но непоколебимо:       — Я никогда не подведу вас.       — Поверьте, я знаю.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам.