Шрамы

— Я ждал тебя. Голос хрипит, но звучит всё так же твёрдо. В свете церковных свечей его глаза блестят ещё безумнее. Седые пряди на лоб спадают и так хочется руку протянуть и отвести их в сторону. Но она стоит на месте. Это слабость, и в очередной раз она ей не поддастся. Она всё помнит. Каждый синяк, каждую царапину и ссадину. Каждый шрам. К примеру, на горле. От середины шеи до ключиц, тоненький такой ожог. Сказала что-то не то, вот он и порезал её горячей спицей. Чтобы запомнила. На всю жизнь. На скуле тоже есть. Он серьёзно приревновал её к кому-то, она уже не помнит, к кому. А Ирина решила его позлить, поиграть с ним. Доигралась… Он схватил её за волосы и отбросил в сторону. Не сразу даже заметил, что она о край камина рассекла скулу. Крови было много. Половина лица багровым окрасилась и по шее даже стекало, пачкая рубашку. Её, кстати, потом выбросить пришлось. На лопатках два самых заметных шрама. Рваные, как будто из спины что-то вырвали. О каменную стену неудачно поранилась. Опять же, из-за него. Снаружи у Одинцовой много шрамов, а внутри ещё больше. И болят они отчего-то намного мучительнее. Ирина отрывает взгляд от свечей и смотрит ему в глаза. Как же давно она их не видела! И уж точно не видела бы ещё столько же. Времени прилично прошло, а глаза всё те же. Но взгляд другой. Был тяжёлый, пронзительный, такой, что сжаться хочется в комок и с полом слиться. Он любил власть и любил властвовать. Потому и смотрел соответствующе. А теперь Одинцова уловила в его взгляде… боль. Откуда боль? Почему? О чём ты думаешь, твою мать, Морозов?! — Я помню этот взгляд, — произнёс он своим густым голосом и как-то странно улыбнулся. — Все двадцать лет, каждую ночь вижу его во сне. И все двадцать лет спать не могу. — Зачем я тебе? — у неё не осталось уже никаких эмоций. Только желание понять его мотивы. — Ты — моё последнее дело. Я хотел закончить здесь и отправиться за тобой. Но ты сама вернулась, чему я очень рад, — Морозов приник виском к колонне, рядом с которой стоял, и на мгновение прикрыл глаза. — Ты мне нужна. — За-чем? Она почти каждый день спрашивала себя, почему не убила его тогда, когда у неё была возможность? Что помешало? Тогда, в разгар конфликта Морозова и Осинского, Андрей заплатил Одинцовой кучу денег, чтобы она убила его бывшего друга. Мол, ты ведь тоже с ним в контрах, да к тому же киллер. Ну вот, я заплачу тебе, а ты просто выполнишь свою работу. Он даже предположить не мог, что Ирина пойдёт против своих принципов. Она приехала к нему и предупредила. «Меня подослали убить тебя, но я этого делать не стану. Я пришла предупредить, что тебя хотят убрать». Он отблагодарил её и помог сбежать в другой город. И она всем своим существом надеялась, что никогда больше его не увидит. Ошибалась. — Хочу как-то искупить свою вину, свой самый страшный грех. Он давит на меня и не даёт жить спокойно. Я мучаюсь всё это время, ни о чём не могу думать, кроме как о тебе. А здесь… — Леонид обвёл взглядом храм, останавливая его на фресках под куполом. — Здесь становится спокойнее. Это место располагает к искренности. И я хочу, чтобы ты простила меня. Одинцова внимательно вглядывается в его лицо и вдруг ясно понимает, что совершенно не узнаёт его. Это не тот Морозов, которого она знала, с которым была. Не тот кого ненавидела всем своим существом и так же сильно любила. Перед ней был совершенно другой человек. И чего ждать от него она не знала. — Прости меня, — повторил он, вновь смотря в глаза Одинцовой. — Я действительно раскаиваюсь во всём, что тогда делал с тобой. Я понимаю, что никогда в полной мере не искуплю свою вину. Но позволь мне хотя бы попытаться, — его голос дрогнул и глаза стали как-то ярче. Ирина заметила, что это от… слёз. У неё внутри что-то треснуло. Ненависть к нему паутиной трещин пошла. А потом и вовсе разбилась на мелкие осколки с противным высоким звуком. — Ты — последнее, что у меня осталось. Одинцова не выдержала. Сорвавшись с места, она буквально подлетела к нему и обняла. Впилась в тонкие губы, пропуская между дрожащих пальцев седые пряди. Он вздрогнул и отстранился. Не ожидал. Но явно хотел. На спину Одинцовой опускаются тёплые ладони, ближе притягивающие. Он голову склоняет и прижимается губами к ожогу на шее. Выцеловывает ласково контур, дыханьем кожу обжигает. Шепчет что-то, Ирина не может разобрать, что конкретно, но слова эти почему-то болезненно скребут душу. Вернее, то, что от неё осталось. — Я тебя прощаю, — она сильнее голову откидывает и чувствует, как по щекам что-то горячее течёт. — Прощаю, слышишь? Одинцова глаза открывает и смотрит на фрески под куполом. Красиво. Очень. Он прав, тут действительно спокойнее. Тут как будто чище становишься. Сбрасываешь с себя все свои грехи, руки от крови отмываешь и всем предателям их прегрешения отпускаешь. «И вот прямо здесь и сейчас, я прощаю тебя, Андрей». Он предательство простил, оставалось, чтобы ему простили. — Кающаяся Магдалина, — горячо шепчет он, поднимая глаза. Немого восхищения достойно то, что он видит. У неё глаза горят инфернально и по щекам слёзы текут, кажется вот-вот кровью окрасятся от боли душевной за себя и за него. Губы дрожат и будто шепчут что-то. Молитву. Просьбу простить им все их грехи и позволить умереть, не мучаясь. Не сейчас — после. — Что? — Картина такая была. На ней грешник на коленях стоит у статуи Марии Магдалины и обнимает её крепко, зажмурившись. А она голову откинула и руки сложила в молитвенном жесте. И плачет, кровавыми слезами, — он руку протягивает и подрагивающими пальцами прядь с её глаз в сторону отводит. — Вот как ты сейчас. — Давай уедем отсюда? — Куда? — Куда угодно, — Ирина опускает голову и прижимается губами к его виску. — Лишь бы подальше от этого проклятого места. Слишком много воспоминаний у них связано с этим городом. Одинцова до сих пор помнит, сколько ей пришлось увидеть. Слёзы, ненависть, ненужные жертвы, реки крови. Но тогда её это не волновало. Она была уверена, что её весь этот кошмар никак не коснётся. По крайней мере, до тех пор, пока она под его защитой. Наивно. Теперь же, она по-другому смотрела на своё прошлое и в полной мере осознавала всё, что пережила. У неё на это осознание было целых двадцать лет. В комнате с мягкими стенами. — Давай. Нам здесь больше нечего делать.