Стихи, сказки и уборка

Котел от пинка прокатился по дощатому полу, разбрызгивая мыльную воду с песком, ударился о камин и остановился, выплеснув остаток воды на камни. — Пол будешь перемывать сам, — Куруфин задумчиво ставил вытертые тарелки на полку. Келегорм сквозь зубы сказал, что проклятый котел ковали криворукие отродья недостойных связей орков и крыс, и он бы охотно заставил мастера переделывать работу, пока тот не сдохнет от усталости. — Котел моей работы закоптится точно так же, — сказал Куруфин с отвращением. — Кто-то недавно обещал средство для мытья посуды! — Не раньше чем в этой дыре найдется достаточно соды. — ...И хорошее мыло! — Ты хоть чем-то бываешь доволен? — А ты?! — рявкнул Келегорм, подбирая котел. — После наших недавних глупостей мы ещё живы. Все. Тебе мало? Келегорм выдохнул сквозь зубы, и снова зашаркал мочалом по котлу. Тот выглядел светлее, чем в начале работы, но и только. На крыше стучали молотком: Карантир, наконец, взялся заделать протекающую крышу. Куруфин выпрямился, увернулся от слишком низкой опорной балки. — Не говори мне, что предпочел бы ...грезить и бродить в видениях. — Нет, но радоваться грязной работе я не обязан! — Во время походов ты не ныл из-за нее. И даже после поражения. — Мы не в походе, — огрызнулся Келегорм. — И вроде бы не на войне! — Вроде бы, — повторил Куруфин, усмехаясь. — И кто громче всех кричал, что не хочешь пускать в дом чужих? — Ты зануда, — фыркнул брат. — А я могу и передумать! Помолчал немного, злобно оттирая дальше непокорную утварь. Потом вдруг вскинул голову: — Грезить, говоришь? Теперь будешь так называть? — Я, — сказал Куруфин, не оборачиваясь и продолжая расставлять тарелки и вытирать стол, — могу называть это, как угодно. Главное, работать там было невозможно. Отчётливо скрипнув зубами, Келегорм набросился на злосчастный котел с удвоенной силой. Куруфин закончил с посудой, молча подошёл, опустился на одно колено у ведра и достал последний котелок, мокнущий там в воде. Бросил туда полгорсти песка из горшка, осторожно взялся за чистку, оберегая левую руку. — Продолжаешь читать эти нелепые сказки? — Келегорм просто не хотел молчать. — Продолжаю не понимать, почему набору сказок придают здесь столько значения. Но если не думать об этом, такие сказки говорят о людях довольно много, и притом мало хорошего. — Расскажи любую. Иначе мы без утвари останемся. — В некое время одно из племен этих скотоводов… кажется… покорило остальных. Человек по имени Самсон из самого притесняемого племени вырос невероятно силен, а силу ему давали длинные волосы. — Уже смешно. — Он вроде как защищал сородичей, но делал это, запугивая и грабя без разбора людей из правящего племени. — Восхитительно. — Потом он захотел жениться на женщине из этого племени, но её отец отдал дочь другому чуть ли не в день свадьбы. После этого Самсон устроил настоящее побоище, поджигал поля, убил множество людей, вот только невесту так себе и не вернул. Кстати, я не понял, ради чего тогда он убивал, если не ради этого. — Восхитительно, — повторил сквозь зубы Келегорм, начищая большой котел с такой силой, словно раздавить хотел. — Тогда враги убили эту женщину и ее отца, своих соплеменников. — То есть, он не смог их защитить? — Или не пытался. Но после этого Самсон разошелся так, что запугал целый вражеский город. Ушел в горы, жил там один и нападал на захватчиков. Чтобы не покарали его родичей, однажды предложил им выдать его врагам, а после этого освободился, снова убил многих и сбежал. — Несмотря на всю его храбрость, почему это так глупо звучит? Куруфин усмехнулся. — Даже для меня, — уточнил Келегорм. Куруфин коротко засмеялся. — Это еще не конец, — продолжал он. — Не умея справиться с ним силой, враги подослали к нему прекрасную женщину. Он влюбился и стал посещать ее дом, хотя нигде не сказано, что взял ее в жены. Вскоре женщина стала выспрашивать, в чем его сила, и однажды он проболтался. Тогда ему отрезали волосы, пока он спал, обессиленного, взяли в плен, ослепили и посадили на цепь. — Им не хватило духу убить его на месте? Куруфин снова засмеялся. — И ты даже прав. Он сидел на цепи и молол для них зерно. Через какое-то время, когда у Самсона уже отрастали волосы, его привели в цепях на пир к победителям в храм их божества, чтобы торжествовать победу ещё раз. Чувствуя, что сила возвращается, он попросил поводыря поставить его между опорными столбами храма, после чего обрушил их, и все, кто там находились, погибли вместе с ним под обломками храма. А знаешь, какой вывод здешние проповедники делают из этой истории? — Что издеваться над побежденным противником не стоит, я надеюсь? — Ты не догадаешься! Заинтересованный, Келегорм повертел в руках ещё посветлевший котел, решил, что хватит с ним возиться, отставил в сторону и стал вытирать пол. — Что врага надо убивать сразу, — предположил он, усмехаясь. Отбросил за спину бледно-рыжую косу, норовящую вплестись в тряпку. — Не угадал. — Что Самсону, конечно, помог сам Создатель. — Это везде так у них, не считается. — Не знаю уже, — сказал Келегорм раздражённо, — ну... что, если воевать в одиночку, тебя рано или поздно одолеют, не силой, так хитростью? Впрочем, я бы ещё поспорил. — Нет. — Что язык надо за зубами держать! Куруфин захохотал. — Ну, говори уже! — Что во всем виноваты женщины и любовь к ним. Келегорм поперхнулся и замолчал на некоторое время. В тишине домыл пол, выполоскал и отжал тряпку. Слышно было, как Карантир возится на крыше. — Я немного привык к мысли, что не самый умный среди нас, — сказал, наконец, Келегорм. — Но сейчас я себя чувствую... неприлично умным. «Кто бы говорил», — Куруфин сдержал очередной смешок. — Будешь думать так громко, — пообещал Келегорм, не оборачиваясь, — вылью на тебя это ведро. — Чтобы снова перемывать пол? — Ради такого удовольствия... — Это мне вместо благодарности? — хмыкнул Куруфин. — Не вместо, а вместе. Благодаря твоему рассказу котел уцелел, и есть надежда отмыться самим после всей уборки. Плечо не болит? — Все в порядке. А теперь скажи, почему ты злишься на самом деле. Второй день. Брат отвернулся. — После поездки в город за хлебом, — уточнил Куруфин. — Признавайся уже. Келегорм смотрел в камин. — Чья-то собака вывела щенков на прогулку. Ко мне не подошёл ни один. Кое-что... не изменилось. Подхватил оба ведра грязной воды и потащил наружу. Поджившие отметины от пуль жутковато выделялись на чистой, без единого иного шрама коже Келегорма. «А ты к ним подошёл?» — подумал Куруфин, потирая плечо. Но вслух не сказал. Молча стал разводить огонь в камине, чтобы согреть воды, когда кое-кто ее принесет.   * Амрас ещё немного хромал. Но это не мешало ему вместе с братом весело катать по двору стиральную бочку с лопастями внутри. Конечно, нужно будет потом ее установить куда-нибудь и вращать с помощью рукоятки, а может быть, даже ногами. Но пока и так вышло неплохо. Себя тоже неплохо бы отстирать после всей пыли, выметенной с чердака и поднятой сейчас во дворе… — О, они закончили, — Амрод обернулся, придержав бочку руками. Позади него Келегорм сбежал от двери с двумя ведрами, вылил в канаву грязную воду. И направился к роднику за чистой. — Мне бы сейчас хорошую бочку теплой воды, — мечтательно сказал Амрод. — Нальешь себе — будет. — Нет, видеть нашего гордеца с ведрами помоев — бесценно... — Это ты Курво не видел за уборкой! — Курво умеет делать с важным видом любую чепуху, а вот Турко! Сам ведь стоял за то, чтобы не допускать в дом чужих! — Ладно тебе, — сказал Амрас. — Нам и так повезло сегодня вытянуть стирку. А могли навоз выгребать. — И коротко оглянулся в сторону конюшни и старших. — Они опять эту нелепость обсуждают? — Амрод фыркнул и ногой толкнул бочку к брату. Амрас перехватил ее, покатил с грохотом обратно. В бедре снова куснула боль, но ему уже надоедало беречься. — Я прочитал сказку о сотворении мира и бросил эту чепуху, — продолжал брат. — Шесть дней! Что  можно сделать за шесть дней? Пару седел? Почему шесть дней, а не пять и не семь? — Ну, положим, — засмеялся Амрас, — здешний угол мира и вправду остался чуть недоделан, тебе не кажется? — С водой здесь точно пожадничали! — Зато пыли отсыпали щедро... — Ладно, сколько дней — это несерьёзно, но настолько все забыть? — Амрод так пнул от себя бочку, что она заскрипела сильнее обычного и в щели брызнула вода. — Ни единого намека! — Единый-то намек есть... — хмыкнул Амрод многозначительно. — Хорошо, на нас и на Строителей мира — ни единого! — поправился Амрас со смехом. Потом вздохнул. — Не думал, что мы окажемся здесь настолько чужими. Грустно. — А вот не соглашусь, — Амрод поставил бочку вертикально, опёрся на нее руками. Посмотрел внимательно. — Останься больше памяти — люди легко поняли бы, кто мы. Поверь, нам это ни к чему. — Тебе они не нравятся. — Ещё больше прежнего. — Донна и другие. — Для боевых товарищей я всегда сделаю исключение. Но лишь для них. Никакие священные книги и никакие обращения к Единому... Не изменили в них вовсе ничего. — Остынь, — сказал Амрас. — Хватит злиться. Можно подумать, мы сильно изменились. — Можно подумать, было много возможностей! Сдернув крышку, Амрод выдернул из бочки первую попавшуюся выполосканную тряпку, злобно выкрутил. Мышцы его напряглись под запыленной кожей. — Полегче, — сказал Амрас успокаивающе. — Будешь так воевать с одеждой, мы без штанов останемся. Какое-то время они молчали, в четыре руки выжимая и выкручивая постельное белье и рубахи. — Рано утверждать, что нас забыли, — Амрас повесил первую простыню на веревки. — Мы ещё знаем слишком мало. Захотим — станем искать дальше. Вот только легче ли нам станет, если найдем легенды об эльдар? А если они исказились ещё больше, чем истории о сотворении мира? Если в этих сказках мы превратимся в демонов, которых следует истреблять, или во что похуже? — В пугливых нежных крошек, например? — усмехнулся брат. — Кажется, только Единого они не переврали... — Ты их недооцениваешь! Читать надо больше. — Что?! — В этих сказках, — со злорадным смешком продолжал Амрас, — Единый рассылает болезни, смерть и нечисть на врагов рассказчиков, уничтожает целые города огнем, якобы приказывает приносить себе в жертву ребенка, и напоминает  скорее того, с кем мы боролись. Для дикарей, которые это записывали, Единый — словно огромная дубина, которой можно грозить врагам… Таким же людям, как они сами. Амрод на мгновение закрыл лицо мокрой рукой. Вытер лоб, оставив грязные разводы. — Пожалуй, я начинаю хотеть, чтобы о нас попрочнее забыли, — сказал он, наконец. — Боюсь представить, кем нас могут изобразить. Придержи, — велел он, и братья начали сливать воду из бочки в канаву. — Нога не болит? — Пусть болит, — отмахнулся Амрас. — А то мне иногда кажется, что вокруг только новая грёза. — Ну, Рыжий, какая может быть грёза о пыльных дворах, навозе и бочках с бельем? — почти торжественно спросил Амрод, и Амрас опять рассмеялся. — Никакой, — подтвердил он. — Никогда! — Могут ли, — коварным голосом продолжал Амрод, — быть на свете грёзы и видения столь же настоящие, как вот эти мокрые подштанники Турко? — Это мои, — нарочито сварливо сказал позади них подкравшийся Карантир. И все трое расхохотались.   * — Я не уверен, что здесь стоит оставаться так надолго, чтобы строить... нечто прочнее. — Маглор покачал головой. Конюшня была тесновата для семерых рослых лошадей, и если начинать здесь стройку, то скорее с новой конюшни, а не с дома. Но и для этого дерево требовалось везти издали, с гор на западе или севере. А немногие деревья у воды стоило бы беречь не хуже фруктовых. Почему люди не сажают здесь побольше деревьев, Маэдрос до сих пор не понимал. — Ты думаешь, на востоке или западе мы найдем нечто сильно иное? — Люди строят города все тысячи лет, что мы пропустили. — Маглор единственный из братьев не снял рубашки для работы, и сейчас эта рубашка потемнела от пота. — Почти наверняка города выглядят как этот поселок, увеличенный в сотню раз. Пыльные улицы, жалкие дома, пусть даже в два-три этажа вместо одного, теснота, грязь и шум. Кому из нас это нужно? — Инструмент в таверне, — Маглор перебросил в кучу ещё шмат навоза, — говорит мне совершенно о другом. — Вот как? — Он нездешний. В его основе рама с подобием арфы, но окружённая сложной механикой, которую невозможно воспроизвести в здешних условиях. В известных нам здесь условиях. — Даже нам? — Сложно. Помня, что один человек не освоит столько умений, как мы, и на таком уровне — это работа для многих людей. К нему прикасались руки многих, привычных работать с хорошим материалом. Которым наверняка платят, как здесь принято за хорошую работу, иначе ее не станут делать. Инструмент такого уровня мне было бы не стыдно поставить в гостиную что к нам, что к дяде во дворце, а здесь он стоит в пустыне, в маленьком поселке, и на него даже не сбегаются смотреть со всей округи! Значит, где-то он обычен. — Весомый довод, принимаю. Но все равно не могу согласиться. Мало зная о здешней жизни, мы будем слишком заметны там, где людей много. — И даже в прямом смысле. Что-то люди… измельчали. — И лошади, — хмуро заметил Маэдрос. — Придется разводить наших лошадей просто для того, чтобы не ходить пешком! Он бросил взгляд на семерых рослых лошадей у ручья — и хмуриться перестал. Кусака опять приставал к Черногриву, толкал его головой и фыркал, требуя внимания. Но они не дрались, лишь играли. Этих послушных и добрых животных можно было бы оставлять на воле, вот только украсть их пытались уже дважды, и один вор оказался местным. Словом, спокойнее было пока загонять лошадей в конюшню на время отдыха хозяев. Интересно, отучит ли глупца воровать переломленная Кусакой рука и полученные от Амрода тумаки? Или только затаит злобу? — И все же. Сидя тут, мы вряд ли приблизимся к ответу, зачем мы здесь. — Я полагаю, — Маэдрос придержал вилы железной рукой, — людские муравейники приблизить нас к ответу ничем не смогут. Как и сами люди. Что до загадок, подобных твоему инструменту… Осмотримся еще немного — и сможешь отправиться куда угодно. — Не думаю. — Мы — сможем отправиться куда угодно, — повторил Маэдрос спокойно. — И решить загадку твоего инструмента  — тоже. Маглор улыбнулся немного криво. — Не совсем моего… пустяки. Но ты понимаешь? Здесь, посреди пыльной пустыни, где люди живут в пыли и грязи… Его привезли с востока. Где-то там люди не только выживают. Их хватает на то, чтобы создавать сложную музыку и инструменты для нее. Объединяться, делая то, на что сил одного человека не хватает. Несмотря на раздоры, войны и грабежи здесь, кто-то там, далеко, сделал  еще шаг в сторону Великой Музыки. Не здесь. Не в этом месте! Маэдрос положил левую руку ему на плечо. — И опять я тебе возражаю, — сказал он невесело. – Нет вреда в том, чтобы не спешить. На этот раз. Подожди — и я смогу поехать с тобой. Маглор выдохнул, длинно и тяжело. — Не будет в этот раз и шестисот лет, — сказал он. — Разве ты не чувствуешь? Это человеческое время летит галопом. У нас его немного. — Не то, чтобы я рассчитывал быть здесь до конца мира, — сказал Маэдрос успокаивающе. Оба невесело улыбнулись. — А что в этих странных сказаниях? — Там не называют сроков. — А что называют? Немного молчания, заполненного работой — ровно столько, чтобы выгрести остатки навоза и перекидать в яму. Позже стоило раскидать по полям, на здешнюю землю смотреть было очень печально. Если сажать плодовые деревья, придется готовить ямы со смесью земли, а не пугать саженцы, втыкая в это каменистое безобразие. — Ведут счёт лет от воплощения Создателя в человеческом теле почти две тысячи лет назад. Вся вторая половина книги — якобы записанные слова нескольких людей, свидетельствующих о нем. Они боятся смерти ещё больше, чем раньше, запугивая себя страшными рассказами о посмертии — и ищут в других историях спасения от этих страхов. — Ты уже прочел все? — удивился Маэдрос. — А в первой половине встречаются стихи. Кажется, неплохие изначально, но плохо переведенные. Наивные. Наполненные... Мечтой о защите. — Маглор посмотрел куда-то в пустоту. — От Врага? — Или от страха. Некоторые из песен до сих пор поют в том доме собраний. — Мда. Не слишком похоже на Великую музыку, прямо скажу. — Даже здесь они пытаются приблизиться к ней хоть на шаг. Как умеют. Где-то ещё им удается лучше. — Лучше бы они сажали больше деревьев, — фыркнул Маэдрос. — Стало бы меньше пыли и больше воды. — Не спорю. — Тебе понравились хотя бы стихи? — Я хотел бы знать, как они звучали изначально. Нет ли в них... больше отзвука Музыки. Когда их читали либо пели люди из маленького народа среди пустынь, которых окружали враги. Кажется, им было одиноко и страшно. Маэдрос обвел рукой пустошь и выгоревшие под солнцем луга вокруг них. — Что-то мне напоминает. Ты боишься, Кано. — На мне ни царапины. Если я снова останусь здесь один, поверь, долго ждать меня вам не придется. — Один раз я уже не смог их уберечь. И они не дети. Нельзя беречься вечно. — Я знаю, — сказал Маглор, вытирая вилы о траву. — Создатель внутри своего творения... О чем-то подобном толковал одно время братец Финрод, и не то, чтобы я слушал его внимательно. Думаешь, хоть что-то изменилось с тех пор? — Не так, чтоб очень. Но теперь у нас есть шанс узнать больше. Если только вы... — Маглор выдохнул сквозь зубы, — ...сволочи... Не станете лезть в каждую драку на дороге!!! И снова воевать с целым миром! Маэдрос аж отступил на шаг. Поднял руки, словно сдаваясь. — Я думал немного о другом, — сказал он. — О чем же?! — Взять черенки плодовых деревьев в городе. Весной. Полагаю, нам здесь мало кто откажет. Лет через десять будет красивый сад. Оглядевшись, Маглор усмехнулся. — Звучит достаточно сумасбродно. Как там говорили женщины в городе? Эти бы слова — Создателю в уши? — Я полагаю, — сказал Маэдрос веско, — искать ответы на наши вопросы приятнее из своего дома. А рассуждать о возвышенном — сидя в саду под цветущими деревьями. — Все равно, где рассуждать, — покачал головой Маглор. — Просто сидеть в саду куда приятнее. Он вытер лоб, распустил волосы, небрежно перехваченные обрывками шнурка в трёх местах. Вздохнул. — Я не знаю, — сказал он, — звать ли за стол  женщин, которые прячутся в тех кустах? Ты успел что-нибудь понять в местных правилах поведения? — Одинокой молодой женщине в дом к мужчинам точно нельзя, но их там, кажется, три. — Ну, если они дотерпят до того, как мы отмоемся... Поставив вилы у стены, Маглор зашагал к роднику, на ходу снимая грязную рубаху. Там, возле врытой в землю по самые края здоровенной бочки, которую скудный источник наполнял водой, Рыжие обливали Карантира из ведра, и тот громко досадовал на проклятую сажу, которую только холодной и отмоешь. Опять же, пока та вода согреется! Друг друга Рыжие тоже окатывали щедро, так что штаны у всех насквозь промокли. Определенно, подумал с досадой Маэдрос, стоит сажать вокруг не только деревья, но и кусты погуще. Хорошо бы ещё и колючие. *** ...Монокль принесла Бекки, но если бы она хоть попробовала его зажать, ей бы вот просто косу оторвали, не иначе. Хотя в него было видно мутно и плохо, но все же самую чуточку ближе. Ух, что сказал бы отец! Эдит на такое и не рассчитывала. Не то, чтобы совсем, но в смысле, чтобы сразу! Чтобы шестеро из семи, и все без рубашек! Все - это теперь, когда второй из старших, как его там - Мэглор? Не иначе, самый застенчивый... Пошел мыться и тоже снял рубашку. Господи ты ж боже мой, ну так нельзя, и сразу вдруг очень понятно, почему и отец братьев бранит, если те для работы рубашки снимают, и миссис Шеннон на мужа шумит... И вообще. Только кому тот муж миссис Шеннон нужен, с его пузом! Это ж будто картинки с греческими героями со страниц журналов сошли. Не те, которые Геракл, ни один не подходит, а другие, вроде Аполлона с луком. Будто не совсем настоящие были бы, вот только какое ненастоящее может быть во дворе фермы миссис Диксон?! Только старший, мистер Май, был весь жилами перевит, аж жутковато. И рука правая тряпкой обмотана, не разобрать, правда ли железная, или Роберт соврал тогда. - Ой, Господи, нам же влетит, - сказала Бекки, красная, как две вишни. Потому что возле родника близнецы поливают одного из темных братцев из ведра, тот хохочет и бранится, и длинные волосы у них троих мокрые, липнут к телу, и штаны тоже промокли и прилипли. И теперь Эдит понимает,что сказал бы папа. Что надо такое законом запрещать. И длинные волосы, и без рубашки работать тем, у кого такая грива, и водой обливаться. Особенно водой. Чтобы по телу мокрая вода не стекала, волосы не облепляли, и чтобы, хм, штаны на заднице у парней не прилипали! Тут Элли зацапала монокль, и стало можно перевести дух. Тут же в голову полезло всякое - раз у братьев Фэйноров деньги есть, то долго заниматься черной работой не будут, обязательно наймут себе и слуг, и со скотом работать, если лошадей разводить, вот посчитают все, и наймут, а значит, надо братьев подпихнуть , чтобы хорошую работу не упускали. А уж к работающим братьям сестре приехать навестить и угостить сам Бог велел. Опять же, рояль, ну, ведь расспрашивал этот Мэглор про рояль, значит, нужно вернуться к занятиям музыкой! И хлеб печь почаще, они вон как удивились, что хлеб да пироги отец Бекки выпекает, а не мать, спрашивали, кто из женщин печет на продажу... Один из рыжих взял и опрокинул ведро холодной воды ещё и на Мэглора. Кажется, без спроса! Потому что тот в ответ как зачерпнет, как брызнет тому в лицо! И мокрых штанов стало ещё на одни больше... А Мэглор, вроде такой тихий и немного печальный, отобрал у брата ведро, да и на голову ему надел! Господи, да им будто лет десять! Мальчишки! Все!! - Сейчас мистер Май им задаст... - сказала Элли азартно. Бекки вцепилась и выдрала монокль. Старший Фэйнор подошёл широкими шагами, растолкал хохочущих братьев... Взял да и уронил одного рыжего в источник. А в ответ его окатили с трёх сторон. Он что-то гневно завопил, держа правую руку высоко, но слов было не разобрать. Братья Эдит бы на этом месте точно подрались. А эти - хохочут. Идут в дом и смеются. И Эдит вдруг становится завидно и грустно, несмотря на покрасневшие щеки.