Сопротивление невозможно

      Порой нужен лишь шаг для того, чтобы упасть в пропасть. И ровно такой же нужен, чтобы удержаться на краю. Аверин понял это уже давно, только вот никогда еще пропасть не манила его столь сильно, что хотелось не просто сделать этот самый шаг, а нырнуть туда с головой, забыв про все условности и страхи. А страхов было много. С тех пор, как в жизни графа появился этот тип со смазливой, но порой воистину дьявольской улыбкой, все казалось перевернулось верх дном, совершенно не собираясь возвращаться обратно, поскольку чем дольше Кузя находился близ своего нового хозяина, тем сильнее смывалась грань между нормальным и возмутительным, когда каждое действие есть провокация, а бездействие означает потаенную угрозу или наоборот — слабость. — Почему Вы так строги с ним? — Спрашивает как-то Маргарита, которая находила «племянника» Аверина весьма смышленным и не совсем потерянным парнем. — Он так старается Вам понравиться, поверьте. Понравиться. Гермес страшился этого понравиться как огня, и не только потому что не доверял потенциально опасному созданию, способному размолоть ему кости и сожрать с потрохами, глазом не моргнув. Он боялся того, что ему хочется, чтобы Кузя старался ему понравиться. В Кузе настораживало все: и его причуды, проверяющие хозяина на прочность, и поведение, плавно перетекающее от откровенной провокации до детской невинности, и сила, которую еще надо было обуздать и как-то умудриться использовать в своих интересах, и вообще все. Вопрос с доверием постепенно переставал быть таким острым, ведь див демонстрировал лояльность и даже больше — интерес к работе с колдуном, в котором не было места для ненависти или страха, которыми обычно фонтанировали подобные ему существа. Те служили из-за вынужденности, а вот Кузьма, кажется, был рад своему положению. Он был рад находиться рядом с Авериным. — Ты какой-то странный. — Подмечает Виктор, когда они опять сидели в «Еноте». — Задумчивый, весь в облаках витаешь. Будь ты барышней, я бы подумал, что ты влюбился. Аверин тотчас бросил колючий взгляд на друга, будто тот застал его за чем-то непристойным; мысли о том, что он влип по самые уши, не покидала ни на секунду. Кузя порой выкидывал странные вещи. Это казалось странным и неправильным смотреть на него слишком долго, наслаждаясь кошачьей грацией этого молодого парня, который будто специально всякий раз как обращался из кота в человека не спешил натягивать одежду, либо делал это как-то слишком провокационно, слишком… Когда они были дома, под пристальным присмотром хозяйственной Маргариты, Аверин старался вести себя максимально сдержанно, дабы ни в коем случае женщина даже подумать не могла, что граф вдруг решил сменить эффектных чародеек и светских дам на вот это. С учетом того, что это вообще-то по официальной версии являлось троюродным племянником, становилось еще сложнее. Они притирались друг к другу, и чем дольше Кузя был у Аверина, тем больше тот начал сомневаться во всем, что он знал о дивах. Зверские повадки, которые создания из Пустоши впитывали с момента появления на свет, врожденная жестокость, желание разорвать, сожрать, уничтожить, — все это теперь казалось набором стереотипов, какие бывают о представителях другой культуры, пускай и являющиеся частично истинными, но все же с определенными вариациями и исключениями. И это пугало Аверина, который совершенно не желал попасть впросак, поддавшись слабости. — Ну, я закончил. — Говорит довольный Кузя, протягивая хозяину свои прописи. — Нормально? — Могло быть и лучше. — Нарочито грубовато отвечает колдун, стараясь держаться со своим дивом отстраненно и формально. — Как курица лапой. — Могли бы и помочь, между прочим. Не выходит у меня эта «з», что я теперь сделаю? — Старайся. Вот эта вообще похожа на какую-то змею, а это — ужасный крючок. Аверин тыкал пальцем в прописи, а сам то и дело косился на диковатую, хищную улыбку Кузи. Сделал ему замечание касательно этой усмешки, выдающей его с потрохами, и парень малость сник. Его взгляд будто потух, в то время как у сдержанного графа внутри все полыхало. Ему хотелось приободрить, как-то развеселить этого ни на кого не похожего дива, открыться ему и дать открыться в ответ, но Аверин решил отгородиться плотной стеной недоверия и сомнений, а потому ни о каком сближении не могло быть и речи. Однако он все же сдается, на чуть-чуть, но сдается. — Показываю в последний раз. Дай руку. Он обхватил ладонь Кузи своей, стал вместе с ним выводить злосчастную «з», пока наконец не вышло что-то более-менее нормальное. И все это время он ощущал такую бешеную неловкость, такой прилив желания оказаться еще ближе, что в итоге вылетел из комнаты парня, пробормотав что-то про важные дела. Этими делами оказался поход в «Енота». — Дела плохо идут? — Да нет. С этим все нормально. — Слышал, ты отыскал какого-то щеголя в игорном доме, где он проиграл половину своего состояния. — Да, было дело. Виктор замолчал. Замолчал и Аверин. — Слушай, я же вижу, что тебя что-то гложет. Ты расскажи, поделись, лучше станет. Гермес вздохнул. Выпил еще рюмочку, потер глаза двумя пальцами и выпалил: — Я в шаге от того, чтобы совершить самую большую ошибку в своей жизни. На счастье, мне хватает сдержанности, чтобы этого не сделать, но с каждым днем все больше кажется… А может стоит попробовать? Что я теряю? «Не получится, сдашь его в Управление, что с того?» — пронеслось у Аверина в голове, и он тотчас скривился. Нет, так не пойдет. Советы Виктора только сыпали соль на рану. Путали, мешали держать выбранный курс. Интересно, а дивы могут привораживать? Или это обычная физиология и просто нужно найти кого-нибудь, чтобы выплеснуть скопившуюся энергию и желание близости? Он почти доходит до того, чтобы найти даму легкого поведения, заплатив которой можно было бы неплохо скоротать вечер, но под конец одергивает себя. Нет, это не правильно. И это совершенно не то. У нее не будет поджарого мальчишеского тела, сильного, а с тем такого гибкого и худощавого; у нее не будет такой улыбки, такого взгляда разных по цвету глаз, такого голоса, такой готовности довериться, — у нее не будет ничего от Кузи, и второго такого ему нигде не найти. Умный, опасный, хитрый, а с тем какой-то близкий, почти свой, манящий и вызывающий желание отбросить все предрассудки и совершить какую-нибудь глупость, например пойти с ним гулять по набережной, касась кончиками пальцев его тонких, изящных запястий. Однако Аверин совершил другую глупость, куда более непростительную. Вместо душевных разговоров, дабы понять своего дива и стать с ним ближе, он идет к нему в комнату не беседы ради. Вначале это просто глупое, пьяное желание посмотреть. Ну, просто сходить проверить не учудил ли хитрец каких бед. Одежда анархиста валяется на стуле, но уже хотя бы не на полу, и то хорошо. Кузя не спал. — Вы сегодня поздно. Ой, фу! Гермес Аркадьевич, от Вас пасет… Что-то не так? Я лишнее ляпнул, да? Ну, слушайте, тут вообще-то… — Кузя, — глухо выдает Аверин, прислонив указательный палец ко рту дива, — помолчи. Кузя и впрямь замирает, а его сердце начинает бешено колотиться о грудную клетку. Боится. Ну и пускай боится, пускай знает, кто здесь хозяин. Но Аверину хотелось не этого. Когда он ведет пятерней по обнаженному телу парня, ему не хочется видеть страх в чужих глазах, не хочется думать о том, что он заставляет его терпеть все, что взбредет в голову; ему хочется, чтобы Кузя хотел того же, чтобы не было никакого подчинения, лишь взаимное желание и доверие. Он сам хотел доверять и чтобы доверяли ему. — Опять ты голый спишь, — сипло басит граф, очертив большим пальцем тазобедренную косточку дива. — А здесь холодно. — Гермес Аркадьевич… — Закрой дверь, когда я уйду. Он круто разворачивается и быстро — насколько может в таком состоянии — вылетает из комнаты Кузи. В голове — рой мыслей, только теперь, кроме откровенно непристойных, там еще роились вещи куда более солидные. Как теперь смотреть в глаза этому парню? Как смотреть в глаза самому себе? Он понимает, что не относится к Кузьме как к какому-то слуге, а чувства не ограничиваются простой физиологией, когда он едет к Анастасии и начинает распрашивать ее о том, могут ли дивы любить. Какие чувства на самом деле роятся в их душе. А если вдруг его ранят, Кузя сожрет его или же сможет противиться инстинктам? Дива смотрит прямо, слегка удивленно, но все же понимающе. От ее ответов Аверину становится еще гаже и он уезжает домой в самом подавленном расположении духа. Надеясь застать Кузю в обличие кота, он едва ли не клацает зубами от негодования, когда за кухонным столом сидит его «племянник», уплетая за обе щеки зефир. — Куда Вы прямо с утра понеслись? Хотя бы завтрак бы съели. Ой, совсем себя не бережете. Кузьма глаз не поднимал, пока Аверин стоя возле холодильника лицом к окну пил кофе. Залпом, обжигаясь, игнорируя любые причитания и уговоры поесть нормально. И вдруг вопрос: — Гермес Аркадьевич, Вы поможете мне сегодня с учебой? — Что? Чашка опасно дернулась на блюдце, едва не грохнувшись на пол. Он просит… Не может быть. — Боюсь, без Вас я не справлюсь. — Не сегодня, Кузя. — Сегодня, Гермес Аркадьевич. — Уверенно произнес див, тряхнув цветастой челкой. — Мне нужна помощь сегодня. Аверин не собирался поддаваться угрызениям совести и прятаться от мальчишки. Раз хочет, так хочет, — Гермесу хватит сил держаться также как прежде, будто ничего не случилось. И разговор, в случае чего, он выдержит. Граф, ясное дело заходит в комнату первым. Проверить на наличие ловушек как-то неудобно, после столь продуктивного разговора с Анастасией, которая посеяла семена сомнений касательно отпетой беспринципности дивов. А может, врет она все? Или конкретно к Кузе это не относится, и вообще… Аверин устало садится на стул, широко расставив ноги. — Чувствую себя гаже некуда. Слушай, Кузя, я должен… — Дайте я скажу, хорошо? А то у Вас это как-то хреново выходит. Кузя сел совсем рядом, и Аверин выругался. Вслух и очень грубо. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Да, я совершил ужасную вещь, точнее почти совершил. Я пойму, если ты не захочешь больше… Его колена касается чужая ладонь, и мужчина резко замолкает. Даже без принятого на душу спиртного, стирающего все барьеры, все равно нечто юношеское, легкое, азартное металось в душе графа. Влюбленность. Это была гребаная влюбленность. — Я наверное сделал что-то не то, и Вы разозлились. Честно, до сих пор понять не могу, что именно я сделал, но Вы скажите, и я больше не буду. — С какой радости ты решил, что ты… Ты издеваешься надо мной? — Нет. — Честно ответил Кузя. — Я правда не понимаю. Граф вздохнул. Тяжело так, надрывно. Посмотрел в абсолютно честные глаза, которые на сей раз не лукавили и не пытались манипулировать, и чертыхнулся. Это обещал быть тяжелый и крайне неприятный разговор. — Я вчера коснулся тебя. Так? — Да. А потом ушли. Я не понял, почему. — А ты хотел, чтобы я остался? — Я, — див замялся, проведя ладонью по шее, — не знаю, если честно. Просто это все странно, и то, как Вы убежали, тоже странно. — Да. Это правда странно. Но повториться это не должно. Прошу тебя забыть об этом, хорошо? — Ладно, без проблем. Но… — Никаких но, Кузя. Так не должно быть. Так действительно не должно быть. Он колдун, а его див — сильный и опасный представитель того вида, с которым люди мягко говоря не в самых лучших отношениях. Субординация, порядок и контроль, — вот что должно быть незыблемым, а вместо этого Аверин забивает себе голову всякой ерундой, будто мальчишка, впервые оставшийся с красивой девушкой наедине. А этот еще и девушкой не являлся. Отношения с Кузей стали напряженными. Не в той степени, чтобы это как-то влияло на взаимодействие в целом, однако отчужденность и в каком-то плане холодность стала проскальзывать все чаще, сводя на нет то, что можно было бы именовать хотя бы дружбой. Доверие — да. Прежнее разделение обязанностей — да. Деньги на расходы — да. Еда в любом количестве — да. А еще минимум тактильного характера, даже на тренировках. Когда Плеть касалась тела дива, когда тот не успевал увернуться и получал удар, в груди Аверина что-то сжималось. Дергалось, приносило почти физический дискомфорт. «Нам так же бывает больно, как и людям, а порой возможно даже сильнее. Не думайте, что нам чужды какие-то чувства, просто Пустошь не дает нам возможности их проявить», — звенели в голове слова Анастасии, и Аверин, скрипя зубами, прекращал тренировку. А потом начались сны, причем не самого приличного характера, и один из таких снов посетил на радость графу в доме его семьи. Ему снился Кузя. Вначале все было более чем невинно: парень ходил туда-сюда по спальне хозяина, будто бы пританцовывая под собственное мурлыканье какой-то мелодии, и это почему-то так развеселило Аверина, что он рассмеялся. — Вам не нравится, как я танцую? — Вдруг спрашивает див, и на его лице появляется хищная улыбка. — Нравится. Очень нравится. Колдун не сразу узнал свой голос, похожий скорее на воронье карканье, а потом и вовсе почувствовал, как по телу пробегает волна жара — Кузя, уже в женском платье, задранном выше середины бедра, медленно подходит ближе, касаясь его тела ладонью. — Вы делали так же. Это ведь приятно, да? — Очень. Кузя, мы не должны… — Вы не доверяете мне. — Как-то грустно произносит парень, скользнув рукой по груди графа. — Для Вас я только монстр, которого нужно бить Плетью, чтобы боялся и слушался. — Нет, это не так. — Аверин хватает дива за запястья, притягивает еще ближе, заглядывая в глаза. — И я не хочу тебя бить, не хочу ломать. Ты такой, какой есть, и мне все нравится в тебе. — Но Вы боитесь. И совсем меня не любите. Губы Кузи изгибаются в горькой усмешке, совершенно человечьей, и достаточно чуть склонить голову, чтобы коснуться их своими. Аверин так и делает, повинуется страсти и жадно сминает чужие губы в поцелуе, обхватив рукой за талию и прижав к себе. — Я боюсь. — Шепчет он в приоткрытый рот парня. — Меня? — И тебя тоже. Но больше себя. — Разве я когда-то причинял Вам боль? Кузя ведет бедрами, отчетливо показывая свое нетерпение и желание. Его возбуждение такое же сильное, как у Аверина, и тот, не слишком церемонясь, касается дива между ног. Широкая ладонь уверенно ласкает, ведет по всей длине, пока из губ парня не срывается глухой стон. Но вместо того, чтобы позволить доставить себе удовольствие, Кузьма вдруг встает на колени, теперь скалясь по-дьявольски хищно и озорно, споро стянув с хозяина домашние штаны. — Что ты хочешь… — Хочу, чтобы Вам было хорошо. Позвольте, пожалуйста. Горячий рот смыкается вокруг естества Аверина, и тот едва ли не давится воздухом, запустив пальцы в волосы дива. Юркий язык скользит вокруг головки, кружит по уздечке, а ловкие пальцы почти невесомо сминают потяжелевшую мошонку. Аверину хорошо. Очень хорошо. Даже когда острые зубы слегка царапают чувствительную кожу, он не думает о том, что такому, как Кузя, ничего не стоит оторвать его хозяйство одним махом и сожрать с абсолютно спокойным выражением лица. Но вдруг кто-то начинает давить ему на грудь и будто трясти, отчего постепенно вместо вожделения просыпается раздражение. Ну кто может в такую минуту… Он просыпается. С эрекцией, в поту и Кузей в форме кота на груди. Взгляд у дива был удивленный донельзя. Гермес Аркадьевич оказался в щекотливой ситуации, когда ему казалось, что все в его окружении в курсе этих странных снов, ровно как и тех чувств, что горели в его душе, подавляемые и отрицаемые. Они вместе ведут расследования, вместе живут под одной крышей, ходят на тренировки, и как бы Аверин не хотел свести все к официальному взаимодействию, выходит все боком для его планов; он проникается к этому шкодливому созданию, который выглядел как шестнадцатилетний подросток, видит в нем самые обыкновенные черты самого обыкновенного человека, порой забывая, кем Кузя является на самом деле. А так ли он опасен, как Аверин привык верить? Рано или поздно должен был произойти срыв, и он случается, когда более сильный и явно желающий графу смерти див нападает, нарвавшись правда на Кузю, который просто ринулся на защиту хозяина, подставив себя под удар. Глядя на кровавые сгустки, которые выплевывал парень, и на ужасную рану, — ясное дело, что даже без помощи колдуна она затянулась бы сама, и смертельной для дива не была, — Аверин подскочил к нему, забыв про все те установки, которые сам для себя нагромоздил в голове. — Кузя! Чтоб тебя, да как ты… Он не напал на врага, потому что понимал — скорее всего проиграет. Он не просто так слепо исполнял приказ защищать любой ценой, но самоотверженно ринулся закрыть Аверина собой. — Да ладно, потрепало меня немного. Вы не суетитесь, сейчас все пройдет… Колдун слушал мало, а точнее вообще не слушал. Положив Кузю на кровать, он сел рядом и накрыл ладонью кровоточащую рану. Из-под пальцев Аверина заструилось слабое свечение. — Сейчас станет лучше, потерпи. — Гермес Аркадьевич, да мне нормально… — Замолчи и просто лежи. — Печет малость. — Терпи. Он держал голову Кузи на сгибе локтя, прилагая все усилия, чтобы кровь остановилась. Когда рана заметно затянулась, Аверин уже прилично устал, измотавшись, и сам желал бы лечь, но вместо этого продожил наблюдать за состоянием дива. Его взгляд — вопрошающий и удивленный — трудно было вынести. — Вы так испугались за меня? Почему? — Не задавай глупых вопросов. — Нет, правда, почему? Со мной бы ничего… Аверин почти машинально касается чужих губ пальцем, призывая к молчанию. Пальцы были в крови, — Кузиной крови, — и тот, видимо повинуясь хищному инстинкту, приоткрыл рот и мазнул языком, как кошка, лакающая молоко. Потом еще раз и наконец вобрал подушечку пальца графа в рот, посасывая и слизывая кровь. По телу Аверина будто бы пробежал электрический удар. — Если бы Вас ранили, — шепчет Кузя, отстранив от себя руку хозяина, — я бы сдержался. Правда сдержался. — Не надо сейчас об этом. — Вы не верите мне из-за этого? Поэтому Вы тогда убежали из моей комнаты? Для того, кто выбрасывал определенные воспоминания за ненадобностью, а о тесных взаимоотношениях вообще представления не имел, Кузя бил не в бровь, а в глаз. Колдун облизнул пересохшие губы, и див проследил за этим движением со странной внимательностью. — Я видел, как люди целуются. Парочку одну точно видел… — Ты знаешь, что они именно целовались? — Да, — Кузя заерзал, и его лицо как-то болезненно скривилось, — девушка просила поцеловать ее еще. — И что ты подумал? Кузя снова ерзает, ведет бедрами, и Аверин обращает внимание на нижнюю часть тела парня. Глаза колдуна тотчас широко распахиваются. — Я подумал, что классно было бы, поцелуй Вы так меня. Вы ведь поцелуете? Говорили, что дивы не могут иметь физического влечения, им просто неведомо, что это. Люди обычно связывают желание заниматься любовью с инстинктом размножаться, а у этих существ он отсутствовал в принципе за ненадобностью; а тут Кузя весьма откровенно демонстрировал свое нетерпение, дергаясь в объятиях хозяина и намекая на то, что просит. Что просит — сам не знал, но старался быть ближе, вцепился в руку колдуна и почти поскуливал. Тепло от ладони Аверина буквально распространялось по телу дива, чей взгляд притягивал своей магической дьявольщинкой, и мужчина поддался тому искушению, которое уже давно заполняло его изнутри. Он приник губами к губам Кузи, легонько прихватив зубами за нижнюю губу и вобрав ее в рот. Мазнул языком по зубам, углубил поцелуй, глубоко погружаясь во влажную мягкость рта, а рука Аверина тем временем заскользила ниже, накрыв чужое возбуждение и слегка сжав в ладони. Кузя застонал, снова вильнув бедрами. — Гермес Аркадьевич, — едва шевеля языком промычал див, — я не могу так больше… — Не спеши. — Проведя носом вдоль шеи парня, Аверин глубоко вдохнул чужой запах. — Доверься мне. И Кузя доверился. Извиваясь и постанывая, див сдерживал себя, как мог; хотелось большего, хотелось чего-то дикого, бешеного, почти необузданного, — вонзить зубы в шею хозяина, разорвать его в клочья, ощутить его внутри себя, его власть и силу, которая была так желанна и соблазнительна. Или же наоборот — покорить, подчинить себе, показать собственную мощь, дремавшую внутри, сдерживаемую и контролируемую… Но Кузя терпел, стонал и ерзал, пока не излился в чужую руку, ощущая странную слабость во всем теле. Вся его шея была украшена красными засосами, которые быстро исчезали с кожи, но пока что ясно демонстрировали желание и страсть Аверина. — А Вы…? Кузя понимал, что хотелось не только ему, однако колдун лишь замотал головой, шумно сглотнув. — Лежи, а мне надо кровь с себя смыть. Потом ты пойдешь. — Гермес Аркадьевич, я что-то не то сделал? — Нет, все в порядке. Лежи пока, лежи. После этого все изменилось. Кузя ластился, но строгий взгляд осаживал и не позволял продолжать игрища дальше, хотя из-под разноцветной челки то и дело мелькал озорной взгляд, намекающий и приглашающий. Когда бегать друг от друга и избегать тактильного контакта стало невыносимо, див решил перейти к решительным мерам. Аверин не помнил точно, как получилось так, что его «племянник» оказался на его коленках, обхватив ногами за бедра и выгибаясь под его лаской. На вид так обычный пацан со склонностью к анархизму и юношескому бунтарству, — ощущение извращенности всего происходящего все еще тлело в душе колдуна, однако на деле это был совсем не пацан и совсем не безобидный, который вовсю пытался перехватить инициативу в любовных играх, хотя и смутно представлял, что вообще надо делать. Аверин контроля не терял и периодически дергал за ошейник, как бы намекая, кто тут хозяин. Это тогда, под влиянием момента, он позволил себе слабость, а сейчас снова нехорошие мысли лезли в его голову — вдруг Кузьма на деле использовать его хочет, чтобы сесть на шею? Молодое тело сводило с ума, но хотелось большего. Хотелось безоговорочно верить, хотелось раскрыться самому и позволить раскрыться партнеру, забыть о контроле, который казался таким необходимым. Когда Кузя обхватил возбуждение Аверина пальцами и провел по всей длине, тот прогнулся в спине, зашипев, точно кошка. — Полегче. — Сдавленно произнес колдун. — Или ты мне оторвать его хочешь? — Я хочу как следует. Как у всех чтоб было. — Как следует это как? Кузя прямо и без утайки взглянул в глаза хояина, хищно улыбнувшись. Аверин глухо застонал. — Ты еще не готов. И я тоже. — Я готов. Я и масло купил. — Что ты купил? Аверин вытращился, как сова, и неверяще взглянул на флакон с маслом, которое пахло минадалем. Где он вообще об этом узнал? Неужели чьи-то воспоминания? — Я тут сходил в одно место, и короче… — В какое место? — Грозно свел брови к переносице колдун. — Ты где шляешься, пока я занят? — Да успокойтесь, все нормально. Я просто спрашивал как и что. В общем, мне лучше лечь, да? Или на колени встать, потому что ребята сказали… Гермес Аркадьевич, Вы чего? Гермес Аркадьевич, пораженный тем, как свободно рассуждал его див о том, чтобы лечь под мужчину, хотя совсем недавно даже целоваться не умел, приказал себе больше не удивляться поведению Кузи, который определенно точно был особенным. Во всем, без исключений. Даже то, как он добровольно принял пассивную роль, открываясь без всяких вопросов и доверяя себя целиком, заставляло сердце Аверина биться чаще. Проведя дорожку из поцелуев вдоль спины парня, он наконец перестал так судорожно цепляться за ошейник, как за последнее спасение если Кузя сорвется, и успокаивающе зашептал: — Если тебе будет больно или ты передумаешь… — Я не передумаю. Гермес Аркадьевич, пожалуйста, у меня даже коленки дрожат, как хочу! Аверин хмыкнул, налив на пальцы масло. Подготавливал дива долго, наслаждаясь его стонами, когда удалось найти нужную точку внутри, а потом плавно вошел, но не до конца. Замер, позволяя Кузе привыкнуть. — Мне же все равно не будет так больно. — Прохрипел див, спрятав лицо в изгибе локтя. — Зачем терпите? — Чтобы тебе понравилось. В этом суть, — Аверин обвел языком чужую ушную раковину, губами прихватив мочку, и медленно стал входить глубже. — Чтобы понравилось обоим. Кузя хотел было что-то сказать, но с его губ сорвался стон, и он сжал простыни в кулаках, поддавшись назад. Его взгляд пылал, а на губах играла довольная улыбка. — Мне нравится… А можно еще так? — Можно. Он начал двигаться в нем, постепенно наращивая темп, и уже не очень заботился о том, чтобы удерживать контроль, — ему было так хорошо, и хотелось, чтобы и этому челкастому парню, под личиной которого скрывалось опасное создание Пустоши, тоже было чертовски хорошо… Оглаживая одной рукой тело дива, наконец коснулся чужого возбуждения, плотно сомкнув пальцы вокруг основания. Кузя, не сдержавшись, вскрикнул. Лежа потом в кровати, опустошенные физически, они даже не заметили как уснули почти в объятиях друг друга. Было плевать и на испачканные простыни, и на засохшее семя на телах; Аверин уткнулся носом в чужую макушку, по-хозяйски умостив руку на чужой талии. Кузя доверчиво прильнул ближе, положив ладонь поверх обнимающей его руки. С того дня все поменялось, и эти изменения заметили все, даже Маргарита, тотчас довольно сообщившая, что граф правильно делает, проводя с племянником больше времени. Аверин почти краснел, скомканно отвечал на вопросы об успеваемости Кузи, и спешно ретировался, стараясь не лыбиться, как нашкодивший подросток. Ему действительно казалось, что он стал таковым — совсем юным и беззаботным, с пылким чувством в груди. И все же, несмотря на то, что в голову все чаще лезли мысли о том, как было бы здорово увезти Кузю куда-нибудь на природу и провести с ним какое-то время только вдвоем подальше от посторонних глаз, колдун понимал — такое сближение может выйти ему боком. Вдруг он раскроется, доверится, станет слабым, и тогда див явит свою истинную сущность и реальные намерения? Тем более, что у парня, и без того склонного к разным авантюрам, просыпалось все больше свободолюбия, все чаще он нарушал запреты, которые прежде были неприкосновенными, а значит — меньше уважал и боялся своего хозяина, полагаясь на его благосклонность. Только вот хотел ли сейчас Аверин, чтобы его боялись? Ключевым моментом стало дело, связанное с группой молодежи, решивших освободить плененных дивов, и именно общение с такими анархистами, принявшими Кузю в свои ряды с распростертыми объятиями, напрягало колдуна больше всего. Его див заговорил о свободе. — Я понимаю, почему тебе хочется избавиться от ошейника. Но это сложнее, чем тебе кажется. — Не сложнее, чем Ваши разговоры про хищников и добычу. Я не идиот, понимаю, что для людей я всегда буду монстром, которому сложно себя контролировать. Как и для Вас. Да чего уж там говорить, я даже по имени к Вам обратиться не могу, и выкаю, хотя мы спим в одной кровати! — Кузя, ты забываешься… — Но Вы мне ведь не позволите забыться, правда? Маргарита зашла на кухню как раз в тот момент, когда Кузя выходил. Разговора она не услышала, но сразу поняла, что дядя поссорился с племянником, и, конечно же, хотела вступиться за парнишку, только вот взгляд, которым наградил ее Аверин, сразу заставил женщину прикусить язык. Это было сложно, слишком сложно, а с тем мужчина понимал, что по факту, если отбросить предрассудки — или же реальную угрозу — касательно кровожадности дивов, желания Кузи вполне объяснимы. Он хотел быть обычным человеком, таким же как все, с нормальным к себе отношением. Только вот Аверин понимал — это невозможно. Решение проверить так ли это все чаще стало посещать графа, пока наконец Кузя не явился с очередной посиделки, устраеваемой чокнутой молодежью, где див колдуна распевал лозунги про мать анархию и произвол фараонов. Аверин встретил его почти у дверей. — Иди за мной. Кузьма молча проследовал за хозяином. В спальне было темно, горело лишь несколько свечей будто бы атмосферы ради. Див чувствовал магию, понимал, что будет происходить какой-то ритуал, однако спросить напрямую не смел. Колдун тоже какое-то время молчал. — Я иду на большой риск, но мне кажется это единственным способом не просто доказать вполне очевидные факты, но и убедить тебя в необходимости определенных мер. — Скрестив руки на груди, Аверин добавил. — Есть шанс, что это будет еще одним удивлением для меня, потому что ты уникален в своем роде, но дабы ты знал — определенные меры предосторожности есть, и я все держу под контролем. — Как и всегда. — Криво, но как-то обреченно усмехнулся Кузя. — Что мне делать? — Встань в круг. Пахло серебром. Везде. Чувствуя себя некомфортно, див все же послушно и как всегда доверчиво исполнил приказ, а потом упал на колени, потому что его резко дернули за ошейник. Аверин, сведя брови к переносице, достал острый нож. С мгновение колебался, а потом резко провел по запястью. — Что ты чувствуешь? Кузя напрягся. Затряс головой, зажмурился и отвернулся. Во взгляде, быстро брошенном перед этим на хозяина, читалась боль и обида. — Зачем Вы это делаете? Зачем Вы так со мной? — Это необходимо, ты сам поймешь. Что ты чувствуешь, Кузя? Кузя чувствовал голод. Желание порвать этого на деле слабого — по сравнению с ним — человека в клочья, раздробить его кости и обгладать их дочиста. Но было кое-что сильнее этого зова, этой жажды. Не причинить зла, защитить и оберегать, — не потому что это приказ, а потому что… Потому что любишь. — Хочешь? — Аверин протянул руку и кровь капнула совсем рядом с дивом. — Скажи мне, как есть, это важно. Риск, просто бешеный. Не сдерживаемый ничем, Кузя задрожал всем телом, пока наконец не ответил: — Вы сами знаете… Я не смогу причинить Вам боль. Аверин отвернулся. Не мог больше смотреть, чувствуя себя в какой-то мере сказочной скотиной. Даже не в какой-то, а капитально, истинная сволочь, вечно проверяющая свои догадки, делающая эксперименты, не доверяющая и не умеющая… Вдруг его руки коснулись пальцы дива. Мужчина замер, но не дернулся, лишь вытянулся как струна и выжидательно, напряженно следил за каждым движением Кузи. Когда его раны коснулся чужой язык, слизывая кровь аккуратно, почти смакуя, а глаза парня распахнулись, первым желанием было дернуть за ошейник. Но Аверин все еще продолжал наблюдать. — Знаете, чего я хочу? — Прошептал Кузя, глядя колдуну прямо в глаза. — Что бы я сейчас сделал с Вами? Граф сглотнул тяжелый ком, застрявший в глотке, и не мог, как не силился, оторваться от этого жуткого, а с тем похабного зрелища, которое посылало мороз по коже, а с тем волновало кровь. Кузя вылизывал его рану, как кот плошку со сметаной, смотрел соблазняюще, почти вызывающе, медленно заставляя колдуна самого ступить в круг. Осознание того, что он теряет контроль над ситуацией полоснуло внезапно, но было уже поздно, — див дернул его на себя, а потом молниеносно подмял под свое тело, уперев лицом в пол. Аверин грязно выругался. — Что ты творишь? — Дернулся колдун, но его руки были крепко прижаты к полу. — Думаешь, я… Слова застряли в горле, когда Кузя, навалившись всем телом, приник губами к его шее, а потом провел языком за ухом, вкладывая в каждое свое движение всю полыхающую в нем страсть и желание. Его вела жажда, но уже не только крови; он глушил ее другой, не менее сильной, намекающе потеревшись пахом о ягодицы хозяина. Аверин распахнул глаза еще шире. — Разве не в этом суть? — Прошептал див, опьяненный похотью и азартом. — Чтобы понравилось обоим? — Я не давал тебе разрешения! Кузя, по-хорошему прошу, возьми себя… Черт бы тебя побрал! Он поступал с ним точно так же, действуя уверенно, несмотря на крайне небольшой опыт; протиснул руку под тело мужчины, положил ладонь на пах и огладил через ткань штанов. Аверин повернул голову туда, где стояло высокое трюмо, — в зеркале отражалась вся картина, без упущения малейших деталей. Кузя сделал то же самое, и его дикий, охотничий взгляд послал по телу Аверина табун мелких мурашек. — Разве Вам не нравится то, что я делаю? — Низким, совершенно на него не похожим тоном произнес Кузя. — Я видел, только один раз… Что бы Вы хотели, чтобы я с Вами сделал? Страх, злость и нервозность стали соперничать с откровенным возбуждением, когда див запустил руку под кромку штанов хозяина, ловко пройдясь по эрекции пальцами, а потом взяв в кольцо. Он помнил, как это делается, теперь уже знал, и судя по тому, как непроизвольно приподнял бедра Аверин, стоило работать в том же направлении. Кузя терся о чужой зад, изнывая от желания и сдерживаемой жажды. Его клыки, ставшие длинными, как у дикой кошки, царапнули колдуна по шее, и это вновь заставило Аверина напрячься, несмотря на откровенное томление в теле. Стоило призвать Плеть, стоило начать уже что-то делать, но див не нападал и не думал порвать, будто специально проверяя и себя и колдуна на прочность. — Ты, — едва слышно произнес мужчина, сдержав стон, когда Кузя провернул ладонь точно так же, как делал сам Аверин прежде, — ты играешь с огнем. Не сдержишься и… — Я никогда не причиню тебе боль. Неужели ты еще не понял? Он вылизывал его, как котенка, оставлял на шее и загривке такие засосы, которые потом не скрыть никаким шарфом. Аверин пропустил мимо ушей тот факт, что ему уже тыкали, полностью снося стену субординации; он понимал, что див сильнее его в этот момент, что его удерживают одной рукой, а второй творят нечто абсолютно немыслимое, да еще и кровь его лакают без намека на дозволение. Он позволил пересечь черту, фактически унизить себя! Или же это и было окончательной проверкой на доверие, которую изначально Аверин и задумал? Див клацнул зубами, изнывая от жажды. Сдерживать себя было очень тяжело, но он должен, просто обязан доказать, что ему можно доверять даже в такой момент, что он не чудовище, и… Что он способен на все, ради него. — Ты не простишь меня, если я это сделаю. — Прошептал Кузя, уткнувшись носом в волосы колдуна. — Ты уже меня не простишь… А я не могу причинить тебе боль. Рука исчезла из штанов, а парень весь дрожал, все еще упираясь в чужие ягодицы возбуждением, которое казалось только возрасло от кровавых игрищ. Аверин знал, слышал от самого Кузи, что таких как он возбуждает сила колдуна — ей хочется бросить вызов или подчиниться, но в данный момент он сам ощущал то, что наверное чувствовал его див во время каждого их соития. Это пугало, и все же… — Смазку возьми, идиот. Кузя замер. — Что? — А ты меня порвать решил? Смазка в ящике! Аверин сам не верил в то, что говорил, а уж тем более что делал. Когда див не тронулся с места, колдун чертыхнулся и одним движением пальцев открыл ящик комода. Флакон прилетел прямо в руки. — Ты… Вы уверены? — Надо же, ты вспомнил, что мне надо выкать. — Перевернувшись на спину, мужчина резко схватил дива за ворот рубашки и притянул ближе. — Хочешь показать, чего стоишь? Ну, давай. Удиви меня. Бросать вызов такому существу — верх сумасшествия. Говорили, что достаточно одного неверного движения, резкого взгляда исподлобья и все, пиши пропало, — но Кузя сопротивлялся даже запаху и вкусу крови, так что хуже быть уже не могло. Аверин снял штаны. От своей одежды див избавился в считанные секунды. — Давай уже. Он не призвал Плеть, не дергал за ошейник, зато нахально, будто потешаясь развел ноги и смотрел прямо в глаза. Теперь уже Аверин играл с огнем, теперь он лишился рассудка и действительно прыгал в пропасть вполне добровольно. Кузя прищурился и вызов принял. Первый палец, вошедший внутрь его тела. Потом второй. Пальцы согнулись, массировали и разминали, пока не коснулись простаты. Аверин дернулся, запрокинув шею. — Больно? — Тут же спохватился Кузя, нависнув над колдуном. — Нет. Наоборот. Ты дьявол, сущий… — Я не хочу причинить боль. — Нормально, переживу. Давай дальше. Пальцы стали уверенно касаться нужного места внутри мужчины, пока губы Кузи исследовали чужое тело. Уверенно так, свободно, дразняще. Все происходило слишком медленно, в то время как хотелось иного, как в самом начале; Аверин, не помня себя, схватил парня за волосы и притянул к себе. Сам увлек в бешеный поцелуй, благо что опасных клыков уже не было, сам двинул бедрами навстречу пальцам, насаживаясь на всю фалангу. Кузя все понял и плотоядно ухмыльнулся. Он двигался в бешеном ритме, подхватив колдуна за бедра и покрывая его шею, ключицы, грудь багровыми засосами. Впервые будучи совершенно покорным в постели, совершенно беспомощным, Аверин изо всех сил старался не кричать в голос. Он стонал в чужой рот, то и дело перехватывал инициативу в поцелуе, стараясь хоть так сохранить какой-то контроль, а потом его тело выгнуло дугой, и он излился почти одновременно с Кузей. Перед глазами плясали мушки, а сил не было даже на то, чтобы встать. Если сейчас див решит его сожрать, то он не сможет даже сопротивляться. — Гермес Аркадьевич, Вы как? Гермес Аркадьевич приоткрыл глаза. Увидел наглую, довольную рожу и снова закрыл их. — Ты из меня душу выбил. — Вам понравилось? — Снова выкаешь? Надо же. — Простите. — Кузя уткнулся лицом в грудь колдуна. — Я… Как пелена перед глазами. Прикиньте, я сейчас даже крови не чувствую, сил нет… — Не хочешь меня сожрать, да? — Я… Я не могу причинить Вам боль. Вы люди часто говорите о любви, и я… Аверин резко распахнул глаза. Смущенный Кузя отвел взгляд. — Ладно, это неважно. Забейте. — Я сам решу на что забить, а на что нет. — С трудом приподнявшись на локтях, колдун тяжело выдохнул. — Что ты, Кузя? — Мне кажется, я именно это и чувствую. Любовь. Знаю, Вы скажете, что мы не можем любить, но… Кузя прервался, отодвинулся, обняв себя руками. А потом буквально подскочил на ноги и стал спешно одеваться; Аверин смотрел на это все ошалелыми глазами. — Разрешите выйти из круга. — Кузь, подожди… — Пожалуйста, мне тяжело сейчас. Разрешите. — Хорошо. Разрешаю. И Кузя вылетел из комнаты, едва ли не снеся дверь с шатких петель. А потом все закружилось, завертелось — Цепеш, дивы, молодые анархисты и их жертвы; поговорить толком так и не удалось, зато нарастающее чувство тревоги распирало грудь Аверина, мешая свободно дышать. Он нанес визит Анастасии, которая, будто гадалка какая с базара, точно уловила эмоции колдуна. — Ваши отношения с ним изменились. — Склонив голову вбок, она прошептала. — Вы любите его, не так ли? Графа почти передернуло, будто молния ударила прямо в темечко. И не от ощущения того, что это как-то грязно, мерзко или неправильно, — это казалось невозможным вот так смело признать, что чувства, которые питал Аверин к своему диву, это даже больше, чем интерес или влюбленность, которая как окрыляет, так же легко может пропасть, не оставив и следа. Но любовь не исчезала, ее не так легко вытравить. Отдал бы он Кузю кому-то другому? Нет. Причинил бы ему боль? Нет. Он позволил поиметь себя, — пускай и получив при этом бешеное наслаждение, — пошел на смертельный риск, уступал почти на каждом этапе не потому что ему было просто жалко смышленное существо с милой личиной юного паренька, — секс из жалости вообще звучал нелепо, ровно как и отговорки про накрывшее с головой вожделение, которое мужчина его лет и опыта вполне мог держать под контролем в такой-то щекотливой ситуации. Он боялся ошибиться, боялся разочароваться, не потому что привык к чужой услужливости и любознательности. Однако сказать об своих истинных чувствах в открытую он не мог, и Анастасия была награждена взглядом крайне недовольным, а то и злым. — Вы не первый, кто имеет сношения с дивом. Но вот полюбить… — Я пришел сюда не для того, чтобы исповедываться. — Этого и не нужно. — Дива улыбнулась, мягко взглянув на колдуна. — Во всяком случае, я знаю точно, что он любит Вас. — Откуда? Аверин тотчас оживился, сменил гнев на милость, а его глаза забегали по лицу женщины, будто ища подвох. Врет или говорит правду? Какой заговор сплетен за его спиной и не пора бы уже перестать искать везде ложь или открытую провокацию? — Вы пахнете им. Как и он Вами. Когда между колдуном и дивом такая связь, ее сложно не почувствовать, но не только Вы оставляете на Кузе след. Он тоже заявил свои права на Вас, а значит не желает Вас делить. Это, наверное, предназначается в какой-то степени мне, потому как Ваша одежда и… — Так, стоп. Моя одежда? Он что, пометил ее? — Своего рода. Я чувствую то, какой посыл он оставил. Только вот прочесть его в большей степени должны Вы, а не я. Сердце Аверина пропускает удар. «Мне кажется, я именно это и чувствую. Любовь». Анастасия отходит проверить дивов, и он остается один. «Я не могу причинить Вам боль». Раздается звонок и Аверин узнает, что Кузя в опасности. «Зачем Вы это делаете? Зачем Вы так со мной?» Он вылетает из дома Анастасии с такой скоростью, как будто за ним гонится тысяча чертей. Расстояние до того места, где находился Кузя, кажется непреодолимым, а достигнув его мужчина боится сделать шаг вперед. Вдруг он опоздал? Вдруг Кузя… Его див насажен на кол, будто оставленный специально для насмешки, но Аверин знает — это ловушка. И ему плевать. Он орет, от нервов ругается как портовый грузчик, разъярен так, что едва ли не дышит пламенем не хуже самих дивов. — Выходи, жалкий ублюдок! Что, не смог справиться со мной, так решил отыграться на нем? Когда Цепеш появляется, на его губах играет ехидная улыбка. Кузя дергается на колу, торчащем из его глотки, и колдун дает себе слово отомстить во что бы ни стало. Он не просто уничтожит эту тварь, сделавшую такое с его дивом, — он поиздевается над ним с великим удовольствием. — Я знал, что ты придешь. Придешь за ним. Он так пропах тобой, что сложно было не догадаться. — Цепеш бросает взгляд на Кузю, жалобно поскуливавшего и пытающегося сползити с кола. — Он так любит тебя, колдун. А насколько сильно ты любишь его? Аверин больше не стал слушать. Это можно было бы назвать великой битвой, если бы не тот факт, что против такого противника он казался юнцом-самоучкой; больше на Кузю граф не смотрел, но чужая боль придавала ему сил и яростного запала сражаться во что бы ни стало. Агония, ненависть, страх и злоба, — все смешалось, вырубив сознание, точно после добротного удара по затылку. Аверину казалось, что он просто моргнул, а очнулся уже дома, чувствуя на себе пристальный взгляд Анонимуса. Первое время мужчина бредил и говорил что-то на редкость невразумительное, слабо помня, что собственно произошло. А когда ему рассказали, то колдун едва ли не вырубился обратно. — А ты знаешь, что бормотал все то время, что лежал при смерти? — Говорит Виктор, скривив губы насмешливо и подначивающе. — Кого звал постоянно? — Говори уже, не тяни. — А чего мне говорить? Ты, я думаю, сам знаешь. Во всяком случае, в любви ты признавался точно не мне. — В любви? — Аверин едва не подскочил на подушках. — Это я Кузе… — Да. Когда он тебя там на руках держал, ты извинялся перед ним и признался. А потом дома, мне Анонимус рассказал. Ты накрыл его руку своей и просил лечь рядом. А еще сказал, что хочешь ощутить его… — Так, хватит. Врешь ты все, по глазам вижу. — Ну, последнее да, — Виктор усмехнулся, — а вот про признание нет. Кузя тут уже кстати три дня денно и нощно сидит. Позвать? Или ты не готов еще? — Готов. Пускай зайдет. То, что выйти из комнаты надо исходя из правил приличий, Виктор понял сразу, как только взгляд колдуна и его дива встретились; между ними и без того царила странная нервозность, а уж лишние глаза только усугубят все, а то и испортят. Дверь за мужчиной закрылась, и Кузя подошел к постели ближе. — Вы как, Гермес Аркадьевич. — Нормально. Ты как? — Да нормально все, не переживайте. Я же живучий. Кузя улыбнулся. Взгляд колдуна был таким нечитаемым и в тоже время наполненным сумасшедшим количеством эмоций, что диву стало слегка не по себе. Но он подошел еще и еще, нервно почесал шею и вперил глаза в пол. Руку колдуна, приглашающую его сесть на кровать, он заметил не сразу. — Расскажи мне все, Кузь. Что там произошло. И парень рассказал. Тряхнул цветастой челкой, присел рядом и монологом выдал все то, что желал слышать его хозяин. Какое-то время Аверин молчал, и уже казалось вообще онемел, но вдруг прозвучал его голос — низкий да сиплый — и рука колдуна легла на колено дива. — Я бы не простил себе никогда, если бы с тобой что-то случилось. — Да ладно, это же была бы не Ваша вина. Я сам… — Никогда больше так не рискуй. — Голос Аверина вмиг стал твердым, а взгляд решительным. — Никогда, понял? — Да, Гермес Аркадьевич. — Гермес Аркадьевич, — мужчина ухмыльнулся, слегка сжав коленку Кузи. — Тебе, наверное, уже другого подыскали хозяина, да? Див тотчас улыбнулся, озорно подмигнув, и поспешил порадовать колдуна новостью, на которую последний в тайне надеялся и боялся иного ответа, кроме как одного: Кузя останется с ним и только с ним. — А что бы Вы сделали, если я достался кому-нибудь другому? — С лукавой улыбкой произнес Кузя. — Обрадовались бы, да, что избавились от меня? — Ты прекрасно знаешь, что это не так. И, — тут мужчина взглянул Кузе прямо в глаза, уверенно передвинув ладонь с коленки на лежащую рядом руку дива, — и от своих слов я не отказываюсь. Зрачки Кузи расширились, дыхание сбилось. — Гермес Аркадьевич… — Гермес Аркадьевич я только на людях. А будешь мне выкать, когда мы вдвоем, я точно тебя высеку. — Правда? — Глаза Кузи озорно блеснули. — И как это будет происходить? Перекинете меня через коленку и… — Кузя, чтоб тебя, я же только после операции. Имей совесть. Давай лучше, ложись рядом. А то мне что-то холодно. — Хочешь, чтобы я тебя согрел? Ответом Кузе был шлепок до бедру и тихий мужской смех. А потом, кроме ошейника, который колдун все же не имел права снять, все заметили некий сильный магический артефакт, который див носил на безымянном пальце левой руки; той руки, что была ближе к сердцу. Кольцо из чистого золота, с красивой огранкой маленького камушка, блестящего на солнце всеми цветами радуги. Точно такое же, какое на цепочке прятал на груди сам граф Аверин, не снимая никогда, даже во время водных процедур. О символе этих колец знали лишь они двое, как и то, что с внутренней стороны каждого украшения красовалась надпись: «Я никогда не причиню тебе боль».