Нет

– Лунная Призма, дай мне сил, – сквозь зубы шепчет блондинка, впиваясь тонкими пальцами в края раковины. Нечаева застаёт её вот так уже не впервые. Проходит в уборную тихо, останавливается за спиной, таким образом, чтобы отражаться чёрным мрачным пятном чуть левее Z и выжидающе затягивается электронкой. Z молчит, игнорирует, но не скрывает того факта, что знает – конечно знает – кто явился в её обитель негодования, уложенный мерзкой керамической плиткой. На секунду колючие голубые глаза задерживаются на отражении Нечаевой в заляпанном прямоугольнике зеркала. Не смотрят, а пренебрежительно зыркают, и затем снова упираются в слив раковины, словно в бездну. В эту бездну Z с каждым днём проваливается всё глубже. Ксюша знает, чувствует то же самое. Тёмное пятно неуверенно переминается с ноги на ногу. В окружении белизны и тяжёлого дыхания Z до ужаса неуютно. Z сдерживает истерику. Ксюша сдерживается, чтобы не свалить. – Эй… – выдавливает несмело, делая шаг к склонившейся над раковиной блондинке. Тоже чуть наклоняется, пробуя заглянуть в чужое лицо, касается напряжённого плеча. Под прикосновением Z сжимается и ощетинивается одновременно. Она передёргивает плечами, пробуя стряхнуть руку Ксюши, но та держит. Почему-то всё ещё держит. – Не вовремя, Ксюш. Не вовремя, – шипит Z, смирившись с прикосновением, однако не с положением. Хочет выпалить «съебись на хуй!» и не решается. Впервые на что-то не решается. Нечаева держится на расстоянии вытянутой руки, гладит чужое плечо кончиками пальцев, припоминает, как в детстве гладила так ежа. И хотя грубоватая льняная ткань пиджака блондинки едва ли напоминает иголки, сама по себе Z сейчас выглядит совсем как ежонок. Потерянная, напуганная, с выгнутой спиной. Того и гляди выстрелит чем-нибудь из лопаток. Того и гляди расплачется… Внутри Ксюши что-то сжимается. Jullпадает на дно кармана её мешковатого пиджака, а сама Нечаева подходит к блондинке ближе и теперь касается её плеч двумя руками. Чувствует, как Z вздрагивает, пробует отшатнуться, отстраниться, огородиться, но только больше вжимается в многострадальную раковину, сохранившую отпечатки побелевших от напряжения пальцев. – Я запуталась в природе наших отношений… –Z язвительно оскаливается в отражение, откуда на неё смотрят практически чёрные глаза Ксюши. Такими репликами она тоже защищается, укрепляет звенья кольчуги. Однако прежде, чем высказывание успевает перерасти в пошлую полушутку,Z прикусывает язык и ошалевше выпучивает глаза. Нечаева прижимается к её спине в жесте, какой среди смертных принято называть «объятиями». Худые руки обхватывают острые женские плечи. Всё тело Ксюши прижимается к напряжённо вытянувшейся спине, и в её грудную клетку гулко отдаются удары чужого сердца. – Какого хера ты делаешь? – шепчет Z не в силах пошевелиться. Ксюша делает вывод, что загадочная блондинка ещё более нелюдима, чем сама заместительница министра. Нелюдима, неприступна, невероятна. – Мой психолог говорит, объятия помогают поуспокоиться, – беззаботно отвечает Нечаева. – Шли его на хуй, – грубо выдаёт в ответ Z, однако по-прежнему стоит в руках Ксюши неподвижно. Ксюша сжимает её покрепче, пристраивает подбородок на плече, с беззлобной ухмылкой глядит на их отражение в мутном зеркале. В реальность слишком милой картинки верится с огромным трудом. Прежде они удерживали почти показательную дистанцию. Временами сидели вместе на подоконнике, но не больше. И ни одной из них это «больше», откровенно говоря, не всралось. Однако вот оно – прямо в зеркале. Чёрное пятно рядом с бежевым, вокруг бежевого, почти зримо пробирается внутрь. – У этого психолога есть лицензия? – спрашивает Z, избегая неловких пауз. Ксюша только качает головой. – Домой тебя отвезти? – Вези. И Нечаева повезла. Едва знакомую женщину по совершенно незнакомому адресу – вот так просто. Салон её машины, пропахший сладким дымом Jull-а с черникой, теперь наполнился восточным ароматом духов, слишком женственных для заместительницы министра. Хотя этими же духами теперь пахнет и её собственная футболка, пиджак, руки, волосы. Ксюша ловит себя на мысли, что ей почти хочется так пахнуть. Не восточными женственными духами – упаси Боже! – а близостью с таинственной и непостижимой Z. Нечаева улыбается одними губами и почти пугается собственного счастливого вида, когда случайно видит в боковом зеркале. Z всю дорогу печатает в телефоне. – Ксюш, а ты чего приходила? – спрашивает блондинка, даже не глядя на собеседницу, как будто бы между делом. Не признаётся, но подмечает, что объятия всё-таки помогли. – С Тихомировым что-то? – предполагает, когда Ксюша слишком долго молчит. – Не важно, – отмахивается Нечаева. Отмахивается, потому что не может вспомнить. А если не может – значит и впрямь не важно. В сущности, важность чего-либо за пределами салона автомобиля стремительно приближается для Нечаевой к нулю. Тихомиров, Илюша, Площадь – такая мелочь, убожество. А рядом с ней сейчас божество или как минимум что-то вроде. На такой мысли ловит себя брюнетка, когда сворачивает к дому Z и мысль эта тоже пугающая. Пиздецки. – Приехали, – сообщает Ксюша, притормозив у подъезда. Z ей кивает, отстёгивает ремень безопасности, однако с места не двигается, продолжает пялиться в телефон. Нечаева вскидывает брови. – Выходишь? – После тебя, – безэмоционально бросает Z, снова даже не оторвав от экрана взгляд. – Приглашаешь? – хмыкает в ответ Ксюша. Ехидничает непонятно зачем и почему. И по столь же непонятной причине ощущает участившееся биение в рёбра. Z молчит, убирает телефон, открывает дверь и выходит. Ксюша второпях делает то же самое, подсознательно ожидая насмешки и колючего «не будь дурой, я пошутила». Однако спутница так же молча идёт к подъезду, затем к лифту, к квартире, и Нечаева собачонкой плетётся следом. Плетётся? Почти бежит! Размашистые шаги гулко отражаются от стен вслед за цоканьем каблуков блондинки. Ксюша ожидает подвоха, хлопка двери прямо перед носом, и стремится опередить. Ей важно влететь в лифт до закрытия, невзирая на то, что Z жмёт для неё на кнопку; важно проскользнуть за входную дверь как воришка – не важно, что ту придерживают. На подкорке слишком крепко засела мысль, что вот сейчас блондинка придёт в себя и выпалит своё хлёсткое «съебись на хуй!», и слишком эфемерен образ из зеркала. – Эй, – Z окликает Ксюшу, когда та уже неуверенно топчется в прихожей, словно испытывая клаустрофобию. Нечаева зыркает на неё загнанным зверьком. Потерянным, недоумевающим, даже чуть испуганным. Так, как не смотрела никогда прежде и, вероятно, не взглянет позже. Z же выглядит удивлённой. «Нужно было приглашать в гости по-нормальному» – думает про себя, однако поправляться, разумеется, не торопится и не станет. Заламывает пальцы, кусает губы, но медлит. Знает, что может сделать. Знает так же разрушающе однозначно, как знала, глядя в чёрную бездну раковины. Но не делает. Ничего не делает. Они стоят друг напротив друга в тесной прихожей как минимум четверть вечности. Минимум, потому что Нечаева пробует отсчитать секунды по лихорадочным ударам своего сердца. Z меняет положение первой. Она совершает коротенький шаг к Нечаевой, одновременно протягивая к той руки, и мягко прижимает брюнетку к себе в том самом жесте, какой смертные называют «объятием». Ксюша не вздрагивает, принимает чужую ласку привычнее той, кем однозначно станет лет через десять. Руки Нечаевой почти невесомо ложатся на спину Z, едва касаясь светлого пиджака самыми кончиками пальцев. Z тоже не вздрагивает, позволяет. Ещё четверть вечности они стоят так. Секунды отмеряют два сердца, колотящие одновременно в обе грудные клетки. – Что это ты делаешь? – шепчет Нечаева куда-то в шею блондинки, куда её лицо угодило в момент неловких объятий. Тихий смешок расходится по коже девушки приятной волной мурашек. – Какой-то нелицензированный психолог сказал… – сконфуженно шепчет Z в ответ, однако в следующую секунду находит в себе силы вновь ощетиниться: – Сказал тебе закрыть рот. Ты в стрессе. Ксюша снова хихикает, беззастенчиво щекочет шею Z своим горячим дыханием, и уже увереннее надавливает на чужую спину, прижимаясь к девушке крепче. – Этой самый приятный стресс в моей жизни. Замминистра покачивается из стороны в сторону, медленно кружит слабо противящуюся Z в подобии ленивого вальса, и, развернувшись, с удивлением обнаруживает зеркало. Из отражающего стекла на неё смотрят две пары глаз. В его глубине соединяются два контрастирующих пятна – чёрное и бежевое. Сплетаются, срастаются, становятся одним целым настолько быстро, что походят на игру больного воображения. Ксюше не удастся припомнить, как именно это вдруг случилось, ведь ни одной из них не всралось. Но вот оно – прямо в зеркале. В прихожей, в гостиной, в спальне. Если бы Нечаеву вдруг спросили, каким образом они оказались в конечной точке, замминистра бы растерялась. Смогла бы припомнить только чужие губы. Тёплые, мягкие, требовательные и податливые одновременно. Она бы вспомнила, как её руки обвивают шею блондинки, как пальцы путаются в шелковистых волосах, как она прижимается к Z вплотную, и худое тело подаётся навстречу. Вспомнила бы чёрно-бежевый ворох одежды на ковре, скомканные простыни, отброшенные подушки. И губы, губы, губы... Когда Ксюша смотрит на Z, лёжа на боку, её недавно жаркие и настойчивые губы сложены в тонкую полоску, голубые глаза широко распахнуты, основание переносицы пересекает глубокая морщинка задумчивости. Z снова напряжена, сбита с толку. И тем удивительнее для Нечаевой обнаружить себя саму абсолютно расслабленной и спокойной. Она протягивает руку к волосам Z, нежно заправляет светлую прядь за ушко самыми кончиками пальцев, понимая, что девушка просто позволяет. Снова исключительно позволяет. Но даже так жест ощущается чем-то сродни благословению. Блондинка чуть встряхивает головой, тем самым говоря «хватит», и Нечаева тут же убирает от неё руку. – Мне уйти? – спрашивает вполголоса, уже зная и проклиная ответ блондинки. Z хмурится, молча кивает. Ксюша встаёт с постели. В беспорядке она находит свою одежду, натягивает быстрыми резкими движениями и ловит себя на том, что не прекращает дрожать ровно до тех пор, пока плечи не укрывает пиджак. Взгляд Z теперь пронизывает её до костей, умиротворение и расслабленность исчезают. – Ты меня ненавидишь? – неожиданно выпаливает Нечаева, обернувшись к хозяйке квартиры через плечо. Z удивляется, затем снова хмурится. Отвечает, отворачиваясь к окну. – Нет. Нет, не ненавижу. Голос блондинки не многим громче чем шорох. Ксюша боится прослушать что-нибудь важное, копаясь в карманах пиджака в поисках электронной сигареты. Z боится снова заговорить. Ей нужно. Нужно как-то удержать эту женщину, хочется её удержать. Выпалить насмешливое «не будь дурой, я пошутила, ложись» или почти сентиментальное «оставайся». Но ничему внятному не удаётся сорваться с губ. – Ксюш… – наконец звучит тихим шорохом. – Я люблю тебя. Нечаева торопеет, роняет Jull и не торопится поднимать. Она полностью разворачивается к кровати, смотрит в обнажённую спину Z, покрывшуюся рябью от холода, не верит и верит одновременно. К горлу подкатывает комок, погребает под собой все слова, что могли бы сорваться в ответ на неожиданное, но невероятно желанное признание. Запечатывает излишне слащавое «я тебя тоже» за двенадцатью парами костей, в которые оно неистово бьётся, как о стену. Z тоже замерла в ожидании. Худые плечи подрагивают, отчаявшись вновь согреться. Обернуться на Ксюшу страшно. Z хочется, чтобы перед её носом возникло зеркало, хочется подсмотреть за брюнеткой из подтяжка. Хочется наконец услышать… хоть что-нибудь. На самом деле, что-то вполне конкретное. Не то, на что оказывается способна Нечаева. – Правда? – хрипло выдавливает из себя брюнетка. Совсем не то, о чём думала. Она опирается на кровать коленом, приближается к Z и трогает её за плечо в немой просьбе повернуться, взглянуть в глаза, но Z только вздрагивает, отрезает «Нет» и снова невероятно походит на ежонка. Ксюша покидает комнату молча, слышит шорох собственных брюк вместо желанного голоса свернувшейся на кровати Z. На секунду задерживается у зеркала, отражается бесполезным чёрным пятном, подводит губы помадой. Её наполняет желание разбить зеркало. Все зеркала, в которых не окажется Z. Наполняет желание сказать что-то на прощание. Написать на глупом стекле пошловатой красной помадой. Я тебя тоже «нет».