Больше никогда

Тучи затянули луну. Недобрый знак. Кондратий всем своим существом ощущал опасность. Невнятная угроза виделась ему во тьме, чудилось, будто из черных углов комнаты тянут к нему свои руки страшные тени, слышались жуткие, загробные голоса.  Слова путались в голове, не желая складываться в ровные рифмованные строки. Свеча металась, захлебываясь в растопленном воске, и ее отблески дрожали на стенах.  Страшно. Ему никогда не было так страшно. А между тем он никогда не слыл трусом.  Через открытое окно с улицы время от времени доносились звуки ночи — случайные вскрики, шум ветра, цокот копыт, издаваемый запоздавшим экипажем. И от каждого незначительного шума Кондратий резко вздрагивал, покрепче обхватывал руками плечи и прятал лицо между скрещенных кистей.  Тоскливо. Тоскливо до того, что хочется в это самое окно на третьем этаже выброситься, лишь бы не ощущать окутавшей его пустоты.   За стеклянными дверцами шкафа Кондратий внезапно для себя заметил бутылку коньяка. Во мгновение ока она оказалась на столе, а когда он очнулся, половины уже не было.  «За мной придут завтра» — пронеслась в опьяневшем мозгу мысль, и он тут же понял, что это правда. Одиноко. Он ощущал себя преданным и покинутым. Как мог бросить его тот, кто клялся в любви? Невозможно найти ответ, невозможно сплести его в буквенную вязь. Такова его, Кондратия, судьба.   Ему не жить, он это знал. Рано или поздно он должен был умереть, умереть не от старости. Когда-то он не смог осуществить свой идеально продуманный план самоубийства, а теперь он знал, что смерти точно не избежать. Только сейчас ему было что терять, и от этого почему-то стало больно.  Свеча погасла, утонув в воске. Кондратий машинально достал и зажег новую. «Может, и я когда-нибудь захлебнусь своей кровью?» — вопрос, разумеется, риторический, ибо Кондратий прекрасно знал ответ.   Порыв ветра распахнул окно, и в ту же секунду в дверь постучали.  «Ну, вот и все» — с чувством неизбежности Кондратий открыл дверь.  Однако в черноте проема стоял не солдат, не сыщик в чёрном плаще.  Там с растрепанными волосами и тревожным лицом стоял князь Сергей Петрович Трубецкой собственной персоной.  Несколько минут они молчали. Сергей взволнованно пытался поймать взгляд Кондратия, тот же в свою очередь делал все, чтобы этого избежать.  Когда обстановка стала слишком неловкой, Кондратий сухо заговорил:  — Что вас привело в такой поздний час, князь?  — Я следовал велению своего сердца, которое требовало от меня прийти сюда и вымаливать у вас прощение, — без тени сомнения ответил Трубецкой.  — Все уже закончилось, слова ничего не изменят, князь.  — Я хотел просить прощения именно у вас, пусть уже поздно. И я хотел видеть вас, Кондратий, этой ночью.   — Вы хотите, чтобы я сделал вид, что ничего не произошло? Что между нами ничего не изменилось после сегодняшнего дня?  — Я... думаю, что мой поступок не заслуживает вашего прощения. Но позвольте просить его у вас.  — Вы только скажите мне — почему? Почему, князь?.. — Вы думаете, что я предал вас, и это в какой-то степени правда. Но я не предавал вас. Я не хотел, чтобы Петербург утонул в крови.  — Весь невский лед алый от крови солдат, и вы думаете, что это не ваша вина?  — Кондратий, вы не понимаете, что после переворота немедленно бы началась гражданская война?  — Мы бы усмирили ее, не сомневайтесь. Но благодаря вам мы упустили свой единственный шанс, другого такого уже не будет, никогда! — в глазах Кондратия плескалась неприкрытая злость.  — Кондратий, я знаю, сколь нелепо прозвучит мой вопрос, но сможете ли вы простить меня когда-нибудь?   — Проходите, что стоять на пороге, — проигнорировав вопрос, пригласил Рылеев князя. Тот осознал, что все ещё стоит в дверном проеме, и поспешил войти, закрыв дверь.  Комната Кондратия, ещё недавно наполненная вдохновленными голосами и смехом, теперь почему-то казалась зловещей. Хозяин молча зажег новую свечу и глотнул из бутылки.  — Как вы думаете, князь, что с нами обоими будет? — спокойным голосом спросил Кондратий.  Трубецкой молчал.  — Думаю, самые ревностные подданные нового императора уже честно назвали наши имена, — продолжил Рылеев с усмешкой, — Разумеется, ваша участь будет поскромнее, нежели моя. Ведь вы уже, осознанно или нет, послужили Николаю своим неучастием в восстании.  — Кондратий, так ответьте, вы меня простите?  — Выпейте, князь, вот французский коньяк. Отлично снимает тревогу, — светским тоном предложил Рылеев, не обращая внимания на слова Трубецкого.  Сергей подошёл к столу и взял бокал, который предусмотрительно поставил Рылеев.  — Ну, что, выпьем и застрелимся, князь? — внезапно совсем другим голосом проговорил Кондратий.  Сергей перевел взгляд на его лицо. На нем застыло немного мечтательное выражение, будто он ему вдруг вспомнилось что-то очень хорошее. — Помните, давеча я тут стихи читал, и вы все мне аплодировали. А сейчас вот как все повернулось... — задумчиво протянул Кондратий, встал из-за стола и подошел к окну, — В такие ночи мне особенно хорошо пишется. Странно, но сегодня я ни строки выжать из себя не смог. Наверное, потому что сегодня я не мог думать о том, о чём думаю обычно и что помогает мне.  — А о чем вы обычно думаете? — чтобы хоть как-то поддержать разговор, спросил князь.  — О вас.  Кондратий обернулся и взглянул Сергею прямо в глаза. Наконец князь смог поймать его взгляд. Ярко-голубые, даже в полутьме комнаты, его глаза будто светились.  — Я знаю, это наша последняя встреча, князь... — обреченно произнес Кондратий.  — Зачем вы это говорите?  — Это правда. Такова жизнь, как ни пытайся убежать от реальности, ничего не выйдет.  — Это тоже моя вина, Кондратий... Как же я виноват перед вами...  — Не надо больше об этом, — Кондратий нащупал руку Сергея и крепко сжал.  Ветер ворвался в комнату с новым порывом и обдал мужчин холодом. — Это знамение, князь, я знаю. Завтра меня здесь уже не будет.  — Кондратий, позвольте мне...  — Что позволить? Вам — все.  Вместо ответа Сергей склонился и слегка коснулся своими губами губ Кондратия. Тот усмехнулся.  — Вы так чисты, князь... Могу ли я теперь просить у вас позволения? — прошептал тихо.  Ответом ему было сбитое дыхание Сергея.  И Кондратий не стал стесняться. Он снова припал губами к чужим, что мечтал бы назвать своими. Он чувствовал, как чужие пальцы перебирают его волосы, он ощущал быстрое биение чужого сердца. В этом поцелуе было столько боли, однако столько любви, что оторваться было бы невозможно или даже смертельно.  Наконец они отпрянули друг от друга. Сергей тяжело дышал, Кондратий вглядывался в его глаза.  — Я уж забыл, каково это — целовать вас, князь. Это чувство нельзя сравнить ни с одним другим, — теперь он улыбался.  — Вы так красивы сейчас... — зачарованно проговорил Трубецкой, пытаясь справиться с неясным наваждением.  — А вы выглядите влюбленным, князь.  — Потому что я влюблен, — Сергей вновь приник к чужим губам со всей возможной лаской.  Этот миг можно было бы назвать моментом счастья, когда б они оба не были обречены на арест, а значит, на разлуку и, возможно, смерть.  Часы пробили два ночи.  — Я могу остаться ещё хоть немного?  — Я бы отдал за это все. Но это крайне небезопасно, в первую очередь, для вас.  — А если мне это неважно?  — Важно мне. У вас есть шанс спастись от необратимого приговора, у меня же, я убежден, нет. Слезинка выкатилась из уголка его глаза и побежала по щеке.  Сергей впервые видел, как Кондратий плачет, и от этого ему почему-то стало страшно.  — Это неправда. Я не позволю, — он крепко обнял Кондратия, прижал к себе.  — Если бы вы могли защитить меня, мой князь...  Сергей вдруг почувствовал, как по его щеке тоже пробежала слеза. Он не мог вспомнить, когда плакал в последний раз.  — Я не хочу с вами расставаться, Сергей. Больше никогда, — Кондратий уже вздрагивал от рыданий.  — Я вас не брошу, обещаю. Больше никогда. Сколько минут они стояли вот так, прижавшись друг к другу — ни один не знал. Да только в секунду Кондратий весь сжался, его тело окаменело.  — Слышите — лошади...  — Это какой-то запоздалый извозчик, — попытался успокоить его и себя князь.  — Нет, — Кондратий высвободился из объятий Сергея и быстрым шагом подошел к окну. Он знал, что за три дома от него живёт ещё один член их общества. В темноте смутно было видно, как выскочили из экипажа и вошли в тот самый дом несколько офицеров.  — Вы должны уйти прямо сейчас. Я не прошу, я требую, князь.  — Я останусь с вами.  — А я вам не позволю.  — А мне не нужно позволение.  — Пожалуйста, уходите, — Рылеев смотрел почти умоляюще, а Сергею не верилось, что он должен бросить его здесь одного.  — Прошу тебя, Серёжа, уйди, — то, что Кондратий перешёл на неформальное обращение, значило, что он в отчаянии.  — Сережа, я не прощу себе, если тебя поймают здесь.  Утерев слезы рукавом, князь взял шинель.  — Скажи, ты прощаешь меня? — в последний раз задал этот вопрос, не надеясь на ответ.  — Да. Я люблю тебя, Сергей, — Кондратий крепко прижал его к себе, — Уходи быстрее, дворами. Умоляю, не попадись.  — Я люблю тебя, Кондратий, я очень тебя люблю.  — Я знаю. Теперь иди.  У дверей Сергей обернулся и взглянул на Кондратия. Тот улыбнулся, ласково, как много месяцев назад. И Сергей улыбнулся в ответ, чувствуя, как глаза снова намокают.  — Прощай, моя любовь, — прошептал Кондратий вслед скрипу закрывшейся двери.  Время тянулось медленно, словно секунда стала длиною в минуту, а минута — в час. Ветер на улице усиливался. Кондратий допил из горлышка коньяк, аккуратно разложил все бумаги на столе.  С улицы донесся стук копыт. Он замер у самого крыльца, под его окном, и послышались негромкие голоса.  Кондратий со смирением опустился на стул. На столе догорала, захлебываясь в жидком воске, свеча.