Ревность и беспомощность

Кожа Джисона горит. Он плавится и корчится под гнётом своей обиды и не может остановить волны гнева. Не хочет, пока эмоции переполняют его раз за разом. Бесит. Он ненавидит всё это. Ненавидит то, какие чувства у него возникают при одном взгляде на Сынмина, добровольно касающегося кого-то другого: неважно, мембера, стаффа или своих друзей. Неважно, платонически или с иными целями. Хан не хочет об этом думать больше ни секунды, не хочет признавать само существование своей неоправданной одержимости, пока их бесконечная тренировка продолжается, и группа прогоняет танец раз за разом. Джисон продолжает ошибаться, погружаясь в пучины мыслей. Чан неодобрительно смотрит на него. В их дебютной группе, на самом деле, довольно много отстающих (Джисон ненавидит и то, что сейчас сам себя готов причислить к ним, хотя не склонен к самоуничижению), но мудак-Хван в конце концов не выдерживает, фыркает и закатывает глаза. — Ты делаешь движение руками неправильно, — говорит он с самодовольным выражением лица. — Ой, правда? — стреляет Хан в ответ, потому что никто не успевает его остановить, — хм, возможно, это потому, что я провёл в студии почти всю ночь, пока кое-кто смотрел дорамы вместо того, чтобы репетировать? Это незапланированный выпад и в сторону Сынмина, который привык иногда зависать с Хёнджином перед телевизором в общей гостинной. Однако сказанного не воротишь, и Ким с Хваном почти одновременно напрягаются, глядя на него расширившимися глазами, только во взгляде Сынмина отчётливо виден стыд за упрёк в безделии, а вот Хёнджин сжимает кулаки, готовый напасть. Если бы здесь был Минхо, он бы одним словом поставил их на место. Он не допускал стычек, пока они отрабатывали танцы. Но именно его выгнали, а Хёнджин по нелепой причине смог удержаться в основном составе. — Отдых тоже важен, — цедит он сквозь зубы, — не я сейчас торможу нас всех. — Посмотрим, так ли это будет вечером, — легко отбивает Джисон. Сегодня в пять у них запланирована запись новой песни, из-за чего Хван, конечно же, должен волноваться больше остальных после замечаний JYP. Эти слова провоцируют взрыв, которого они оба и добивались. — Заткнись и начни уже танцевать лучше! — Джисону кажется, что он видит, как из красивого рта брызжет слюна. Сынмин всё ещё смотрит на них. В крови Хана разгорается огонь и стыд. Он не позволит кому-либо победить его в словесной перепалке. — А ты рэпуй лучше, ёбанный придурок! Кто-то включает музыку. Их кулаки больно сталкиваются, но остальные наконец отмирают и пытаются оттащить их друг от друга. Удивительно, сколько сил просыпается в ноющих мышцах, когда они заняты не тренировкой, а яростным уничтожением лиц друг друга. В голове звенит: «Никаких заметных повреждений на коже». Джисон бьёт Хёнджина лбом в нос резким наклоном головы, и тот отшатывается. Больно. Красно. На них все смотрят и кричат. Все, кроме Сынмина. *** Джисон сбегает, как и всегда. Он хлопает дверью, и мчит по лестнице вниз, вниз и вниз. Стёршаяся подошва скользит, но он почему-то не падает, хотя сердце на каждом повороте отбивает громкий ритм. Раз, два, три… Сотрудники кричат ему вслед. Кто-то хватает за руку, но не удерживает. Джисон уже задыхается, поэтому решает затормозить у предпоследнего этажа и завернуть в туалет. Внезапно крепкая рука снова хватает за плечо, и он нелепо замирает. — Далеко собрался? — грубо спрашивает Чан, и толкает его назад, чтобы Хан развернулся. Джисон упрямится и опускает голову. В его голове каша: хронический недосып, постоянная боль, самодовольство, соперничество и куча тупых эмоций, которые он ни за что не хотел бы испытывать к одному лохматому очкарику со слишком большим ртом. Когда он оборачивается и смотрит на Криса, глаза наполняются непрошенными слезами и льются на щёки чистой истерикой. *** Джисон решает игнорировать и Хёнджина, и, по возможности, Сынмина. Или просто дождаться, пока их выгонят, хотя на самом деле он искренне это желает только Хвану (потому что они никогда не уживутся вместе), несмотря на то, что объективно ему сложнее сосуществовать как раз таки с Кимом. Сынмин опрятный. Излишне опрятный. Он морщится, когда видит грязную одежду, разбросанную тут и там, или чувствует запах пота, которым пропитались все их комнаты. Он живёт с Феликсом, поэтому более-менее поддерживает порядок в их комнате, но в остальное время дико зыркает на всеобщий срач. Хан считает дни до момента, когда их лбы столкнутся (одновременно и желая, и страшась этого), потому что в глубине души верит, что, несмотря на все косяки и бесконечные замечания, Сынмин точно сможет дебютировать с ними. *** Ёбанный кошелёк. Ёбанный Ким Сынмин. Ёбанная уборка. Всё, что касается его, априори плохо заканчивается для Джисона. Он сжимает зубы, в мыслях ругая себя последними словами, пока Сынмин неподвижно замирает около двери. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Джисона сейчас стошнит. «Вот и всё, — думает он, вспоминая слова Минхо, — теперь он никогда на тебя не посмотрит, нелепое ты создание». Сынмин разворачивается с каменным лицом и вылетает за пределы комнаты. Ужас заставляет Джисона дрожать — он знает, что должен пойти и извиниться, но НЕ МОЖЕТ заставить себя. Он слышит хлопок двери и недовольные крики. Чан голову ему оторвёт… Джисон встаёт. Комната заполнена хламом, одеждой и грязной посудой, и его это мало волнует. Хан привык засыпать в самых неудобных местах: за дверью танцевальной студии и на полу в туалете. Он постоянно вынюхивает слепые зоны камер, ест много вредной еды и мало двигается вне тренировок. Хёнджин делает то же самое и получает осуждение Сынмина, а значит и внимание Сынмина, который абсолютно игнорирует деструктивное поведение Хана (только если это не касается уборки — именно поэтому хочется мусорить только больше). Всё как обычно идёт не так, как ему бы хотелось. Он чувствует себя лишним, одиноким и испорченным среди барахла, в которое превратилась его жизнь. *** Время делает их сильнее, но Джисон осознаёт изменения далеко не сразу. Он мирится с Хёнджином, хотя они ничего не обсуждали. Кажется, будто вражда просто испарилась, хотя оба помнят те сумасшедшие искры, которые летали между ними и оставили след на их медленно зародившейся связи. «Видимо, я должен быть счастлив?» Хан вдруг видит, что команда меняется, но он сам потерянно стоит на месте. Он не вырос как личность (да и физический рост оставляет желать лучшего), не написал разрывную песню, едва приблизился к своей мечте и даже не смог подавить глупую влюблённость. Всё это начинает давить на него. Тревога звучит всё громче, пока он улыбается изо дня в день, думая, что сможет пережить это. Сначала она незаметная, как комар под ухом, но потом её последствия заставляют Джисона проснуться. *** Паника. Вокруг слишком много людей, воздуха становится с каждой секундой всё меньше, но Джисон всё равно не ожидает, что в глазах резко потемнеет. Он теряет равновесие, и только в момент удара из-за прострелившей боли осознаёт, что происходит. Мир наполнен ватой и слепящей яркостью. Хана такими темпами стошнит, или вырубит, или всё одновременно, но он продолжает судорожно искать. «Помогитепомогитепомо…» — Что с тобой? — Сынмин хватает его за руки, но Джисон буквально чувствует, как мозг заторможенно обрабатывает информацию, поэтому не может ответить сразу. Этого времени хватает, чтобы младший сообразил, что что-то точно не так, — Джисон? — Сынмин, — сдавленно произносит он. Руки трясутся, — мне плохо. Очень. Нужно уйти, пожалуйста. Он начинает плакать, а затем его тянут в сторону. — В-всё будет хорошо, — нервно шепчет Сынмин, но его голос каким-то образом прорывается сквозь весь окружающий шум. На секунду становится стыдно за то, что он взвалил на него ответственность за себя, но Сынмин, словно предугадав его мысли, сжимает их сцепленные руки чуть крепче. Надёжнее. — Я не оставлю тебя, не бойся, — твёрдо говорит он. Джисон следует за ним. *** Перерыв, который ему дают после этого, консультации… Утомляют. Но, когда Хану вручают рецепт антидепрессантов, это становится последней каплей. «Я болен? Со мной что-то не так?» Настолько, что ему необходимы лекарства?! Джисон не знает, почему. Он признавал, что ему нужна помощь, но не осознавал, что у него настолько плохо с головой. «Видимо, ребята были правы, когда называли меня сумасшедшим», — он грустно усмехается, потому что именно так себя и чувствует. Нездоровым, неправильным и ущербным. Он покупает таблетки. *** Первые дни приёма антидепрессантов просто ужасны. Джисон постоянно хочет спать, и его предупреждали о таком эффекте. Это пугает, потому что он чувствует, что теряет контроль над своей жизнью, своим МОЗГОМ. Он не может ни создавать, ни переваривать информацию так же быстро, как раньше. «Это пройдёт», — уверяет рациональная часть сознания. Но чувство, что он превращается в бесполезный придаток, не пропадает. Почему-то Сынмин снова замечает его настроение первым. — Ты в порядке? — однажды вечером спрашивает он. После душа его волосы забавно пушатся вокруг головы. Джисон вздыхает наполовину нежно и наполовину обречённо. — Конечно, нет. Сынмин опускает взгляд на кровать и присаживается без приглашения, прижимаясь спиной к ноге Хана. — Почему? Вопрос сложный, но простота ответа смешит Джисона. — Таблетки, — говорит он, глядя в потолок, — мне кажется, будто я превратился в растение. Или в инвалида. Я даже не знаю, как объяснить. Сынмин хмурится сильнее. Очаровательная складка появляется между его бровей, и она делает Джисона слабым. — Лекарства не помогают? Хан пожимает плечами. — Мне говорили, что это побочные эффекты, — оба усмехаются, вспоминая песню, над которой команда сейчас работает, — но… я напуган, — осторожно продолжает он. — Потому что твоя жизнь изменилась, — кивает Сынмин Джисон качает головой. — Не думаю, что ты понимаешь. Плечи младшего заметно опускаются. Он смотрит на Хана непроницаемыми глазами, которые поглощают его и расщепляют на мельчайшие части. Джисону стыдно за то, что ему это нравится. — Тебе стоит больше доверять нам, — в конце концов выдаёт он, — ты ничего не говорил, пока я к тебе не подошёл, хотя было очевидно, что ты расстроен и держишь всё в себе. Джисон вздыхает. — Я не справляюсь. Если так, то я не особо заслуживаю сочувствия, наверное? Сынмин фыркает, но в его тёплых глазах появляется отголосок глубокой боли. — Может, кто-то считает так же, но нет. Мы знаем, что ты постепенно справишься и снова будешь работать наравне с нами. Никто не против поддержать тебя. Я тоже. Джисон находит в себе силы улыбнуться. Ему становится тепло и мягко, особенно когда Сынмин позволяет взять себя за руку и подсаживается ещё ближе. Они сидят в комфортной тишине. — Пожалуй, поеду завтра в студию, — задумчиво говорит Джисон. Сынмин немного напрягается. — Торопиться некуда. — Мне стало легче, благодаря тебе. И… Мне намекнули, что лучше не забрасывать работу. Сынмин что-то бормочет под нос и поднимается, унося с собой уютное тепло. Хан ноет ему вслед. — До завтра, — с немного натянутой улыбкой отвечают ему. Как бы Джисон ни хотел оставить младшего рядом, сегодня он позволяет ему ускользнуть. «Возможно, всё сложится хорошо». *** Тексты на следующий день летят из его мозга со скоростью света. Джисон записывает их, миксует, меняет, поёт сам, пробует новое оборудование, которое им предоставили. Он пропускает обед, не смея остановиться. В мыслях только одно — Сынмин, Сынмин и Сынмин. Вдохновение творит магию и кружит голову, но в хорошем смысле. Только когда в дверь настойчиво стучат, Джисон с трудом отрывается от телефона. — Сынмин? — удивлённо спрашивает он, когда тот придирчиво осматривает его. — Пора домой, — бескомпромиссно отвечает он, — мы уже заждались тебя. — Зачем? — тупо спрашивает Хан. «Зачем вы ждали меня?» Вина не успевает утопить его, потому что Сынмин первый протягивает руку, и, несмотря ни на что, Джисон не может её не принять. Недосказанность между ними постепенно исчезает. *** — Я завидую тебе, — говорит Сынмин однажды, очаровательно натянув рукава толстовки до самых пальцев. Постепенно они начали оставаться в комнатке-студии вдвоём. Они работают, но параллельно очень много беседуют обо всём, что только приходит на ум. Джисон удивляется, почему они раньше не могли так хорошо сдружиться, и со стыдом понимает, что его чувства очень вредили их отношениям. Точнее, детская наивность Джисона вредила им. Сейчас влюблённость крепнет и в то же время сплочает их. Это поразительно — то, насколько легко им рядом друг с другом. — Почему? Сынмин делает неопределённый жест. — Внешность. Она важна, верно? Джисон щурится. Он хорошо понимает, к чему всё идёт. Хэйт повлиял на Сынмина слишком сильно: он стал гораздо меньше смеяться и почти не показывал улыбку ни на публике, ни дома. Он чаще начал носить мешковатую одежду и отстраняться во время бесед, уходя мыслями куда-то далеко и возвращаясь полным тревоги. Джисон старается быть аккуратным. В тот же вечер они возвращаются домой пораньше и заваливаются в одну кровать смотреть дорамы, обвиваясь вокруг друг друга. Хотя, конечно, Хан гораздо более прилипчивый, но Сынмин ничего об этом не говорит. Можно помечтать. Можно легко чмокнуть его в щёку. Можно шутить и ловить кожей короткие смешки. Дыхание Сынмина чуть щекочет ухо. Джисон хотел бы сказать, что счастлив, но гаденькое ощущение не даёт ему расслабиться полностью и утонуть в естественном комфорте их связи. — Сынмин-а, — нежно зовёт он, прямо на ухо. — Чего? Притворное недовольство в чужом ворчании забавляет, но это не то, что ему нужно. Зуд в груди нарастает. Щёки младшего краснеют, и он отказывается повернуться в сторону Джисона. — Сынмин-а, — пробует он снова, ещё тише и интимнее, — ты мне нравишься. *** Песня более, чем слащавая, но искренности в ней на удивление много. Джисон сам не ожидал, что сможет написать такую, но он доволен результатом. Это особенный подарок для Сынмина, из-за которого ему пришлось столько всего перечувствовать, что слов начинает не хватать. Джисон хотел признаться словами из этой песни, потому что они в какой-то момент работали над ней вдвоём, но более простые слова, в которых не было витиеватых намёков и привкуса страха, показались Джисону идеальными. Он не должен скрываться. Сынмин нуждается в его прямоте. Чувства всегда были слишком сложны. Даже тексты и музыка не всегда впитывали то, что хотел заложить Джисон. Ему заново пришлось научиться ГОВОРИТЬ, чтобы люди всё же понимали и слышали его, и постепенно это придало ему больше уверенности. Сынмин и был тем, кто так или иначе помог ему больше всех. — Ты не обязан брать за мои чувства ответственность или типа того, — легко говорит он, игнорируя боязнь резкого отказа, которая на секунду перекрывает горло, — я всего лишь хочу, чтобы ты знал, что стоишь этого, Сынмин. Ты можешь улыбаться и знать, что мне нравится эта улыбка, как и многим сотням тысяч людей, для которых ты поёшь. Отголосок старой ревности трепыхается в груди, но он гораздо безобиднее монстра, который жил на его месте всего год назад. Желание обладать не пропадает, но в дополнение к нему приходит спокойствие, которого Джисон не знал долгие годы, пока стажировался и делал первые шаги в карьере. Он осторожно целует Сынмина в щёку. — Ты буквально показал мне, куда идти, когда было очень, очень тяжело. — Ты справился сам, потому что захотел измениться, — отрицает Сынмин. — Ты мне нравишься, — упрямо повторяет Джисон, — даже если я боялся этих чувств, я знаю, что именно они вели меня. Они — мой компас. Ты идеален в том, чтобы следовать за тобой, и при этом не изменять себе. Ты комфортный и мягкий, и я хочу быть для тебя тем же. Теперь щёки краснеют у Джисона, и Сынмин позволяет ему зарыться носом в свою шею. Они лежат и молчат, пока тени полудрёмы витают над ними. — Я не могу за секунду изменить своё мнение, поэтому мне сложно поверить тебе, — осторожно говорит Сынмин, чтобы не разрушить атмосферу, — но я чувствую то же самое, — Джисон отстраняется, не веря своим ушам, — ты мне нравишься, — кивает он, — и я бы хотел, чтобы мы могли разделить и другие чувства. Печаль, тяжесть, неуверенность, удовольствие и радость. Постепенно открываться и двигаться вместе дальше, чтобы избежать разрушительных потрясений, которые постоянно преследовали их, пока они пытались бороться в одиночку. Джисон кивает. Уверенность наполняет его лёгкие, и Хан стремится показать её и Сынмину. — Не сразу, а постепенно. Мы сможем, — улыбается он, — теперь я знаю. В этого момента время сомнений и боли остаётся позади.