Как тебе на высоте

1. У Игоря есть всего одно место, где он отдыхает душой и телом. И это место встречает его громким: — Какие люди! Игорёнь! Я думал, что ты совсем уже про меня забыл. — Ну как я могу? — улыбается Игорь. Если что-то он и может забыть, то это вещи, которые начинаются с маленьких букв. С одной гласной и одной согласной. Об отдыхе, в общем, и о сне он может забыть. А вот об Игнате (с большой, между прочим, буквы) только попробуй — сам позвонит и спросит не попутал ли Игорёня берега. Гром жмёт ему руку крепко. — Тебя тут заждался один, — говорит Игнат, и как же Игорь благодарен, что он не добавляет слово «штрих». Потому что этот «заждавшийся» чешет свою бороду и с ухмылкой кивает на ринг. — Товарищ майор, нехорошо опаздывать. — Олег? — удивляется Игорь. Он его с недели две не видел. Ничего не слышал, потому что у Серёжи много работы с людьми, а чем больше вокруг лиц, тем больше нервотрёпки. Поэтому Игорь и не лез, сам знал, что такое «завал». — Он самый. Мы любезностями будем обмениваться или уже встанешь в стойку? О какой там стойке может идти речь, если Игорь сначала подходит ближе и хлопает по плечу. Потом бросает Игнату «с тобой мы ещё поговорим», и только потом забирается на маты, готовый устроить спарринг мечты. С кем он только не дрался, но только с ним всё было по-настоящему. Волков начинает бой с серий быстрых джебов, заставляя Игоря уклоняться. Его руки точно направлены в самые болезненные и уязвимые места — в этом он и хорош, никогда не видит на ринге друзей, соратников, любовников, только цель. Игорь думает, что это идёт у него с тех мест, где слишком палящее солнце. Порой кажется, что загар с его рук не сходит, потому что это большой ожог (размером с человеческое тело и его память в придачу). Гром уклоняется снова. Олег стремительно ударяет по груди. Секундное замешательство — это шок, это оглушение, — а потом Игорь прикусывает губу и отвечает мощным боксерским хуком. Олег реагирует быстро — и удар проходит мимо его головы. — Совсем без меня расслабился, — скалится Волков. Воздух будто бы наполняется электричеством (а Игорь думал, что такое возможно только в присутствии Хольта). Олег, под хорошей дозой адреналина, делает шаг назад и запускает апперкот, пытаясь поймать Игоря врасплох (и в очередной раз доказать: без меня расслабляешься, родной, так нельзя, сейчас покажу по пунктам, почему). Удар попадает в подбородок, оставляя на языке Грома металлическое послевкусие. Это как зловещий намёк: судьба бьёт точно так — непредсказуемо и больно. Буквально записывай, вот первый пункт. Игорь вытирает губы с ухмылкой. Если смотреть откровенно — это именно то, что нужно. В глазах Олега нет замешательства, только решимость повалить и одержать победу. Игорь качает головой. Даже немного расслабленным, он никогда не даётся легко. Он достаточно ловкий, несмотря на тяжёлое тело, и он знает это помещение как пять своих, поэтому стать частью ринга — это дело плёвое. Гораздо проще, чем говорить с людьми под вспышки фотокамер. Он хватает Олега за локти, бросает его в сторону, и сам устремляется вперёд. Удар, удар, кажется, что эти взмахи руками не прекращаются даже на секунду. Олег, защищаясь, собирает усилия для решительного контратакующего удара. И подбирается ближе. Спарринг завершается не на ноте его триумфа, а скорее с оттенком сюрреализма, который присутствует, когда утром открываешь новости и не веришь, что напечатанный текст отражает мир, а не строки писателя в жанре социальной фантастики. Словом, у Олега слишком хорошее настроение, чтобы задаваться вопросами. Он, смеясь, с чего-то решает, что ему под силу поднять Игоря и перекинуть через плечо, будто он тот самый мешок с картошкой, который пришлось тащить на даче по брусчатке в погреб. Но когда он пытается это сделать, он обнаруживает, что Игорь не такой уж и лёгкий. И им двоим теперь не до смеха. Тело Грома скользит, вырывается из захвата, и, несмотря на все усилия, Олег оказывается на матах первым. Никогда, мелькает в голове мысль. А в груди зреет что-то очень злое, ведь Олег мог победить, но сглупил, а Игорь этим нагло воспользовался. Но когда он опускается на колени, вместо оскала на лице застывает ухмылка. — Ты чего удумал, родной? — спрашивает Игорь. — Не обижайся. Подумал, что будет забавно тебя поднять. — И как? Забавно? — Скорее, больно, — Волков медленно садится. Вспышки боли в его спине говорят ему больше никогда такое не повторять. — А ты тяжёлый. А то Игорь этого не знает. Он всегда был тяжёлым. И не только в том смысле, что его было сложно перетаскивать физически. Он просто был таким, словно нёс на себе неподъёмный груз. Словно судьба целого мира лежала у него на плечах. И вместе с ним, люди пытались поднять и его проблемы. Не получалось. Игорь привык. — А ты — как пёрышко, — отвечает Гром. И как не пытается придать голосу недовольство, всё выходит в одном насмешливо-добром тоне. Эта злость будто собственная выдумка. Как обида на человека, который не сделал что-то, что ты сам от него ожидал. Или сделал то, чего ты никак не ожидал. В случае с ними второй вариант бьёт по нервам неплохим контрударом. Они бы могли жить в этом зале, если бы не с десяток причин выбираться наружу. Но здесь всё проще и сложнее. И каждый их бой — это новые грани их отношений. Олег тянет его к себе на татами, заваливает рядом. Смех смешивается с тяжестью поединка. На матах остаются их следы. В голове остаётся мысль: тяжёлый. Игорь тяжёлый. А когда он был лёгким на подъём? Может, в детстве, а, может, и никогда. — О чём задумался? — спрашивает Олег. Игорь жмёт плечами. — Тебя когда-нибудь поднимали на руки? — Было дело. — И как? — Хотел сломать ему нос. — Сломал? Олег качает головой. Говорит, что это того не стоило. И когда смотрит Игорю в глаза, не понимает, что за тень мелькает на его лице. — Хочешь сломать мне нос? — уточняет Волков. Игорь лишь улыбается, хотя в его сердце поселяется горечь. Это странно — желать того, что вызывает отторжение и неприязнь. Он же знает, что будет биться до последнего, но не позволит произойти тому, что теперь отзывается тоской. Тяжёлый. Вряд ли это только про его тело, больше про голову или душу. Гром прикрывает глаза. — Ничего не хочу тебе ломать. Я для дела спрашиваю. Тут стремянки нет, а в раздевалке лампочку поменять надо. Так что подниму тебя, а ты там всё перекрутишь. — Ты это выдумал только что? — Олег скептически приподнимает бровь. — Может быть. Он предлагает реванш. И только после олеговой победы они идут в раздевалку, Волков щёлкает выключателем пару раз, вздыхает и переодевается в темноте под тихий смешок Игоря (который выдумал всё сам, ну конечно). — Через неделю у Серёжи одно мероприятие. Он хочет, чтобы ты его сопровождал. Пойдёшь? И у Игоря не то чтобы есть настоящий выбор, потому что в темноте раздевалки ему кажется, что Олег смотрит просяще. — Пойду, — отвечает Игорь. И Олег, наверное, начинает улыбаться. 2. Дима заходит в квартиру тихо, чтобы никого не спугнуть. Свет из гостиной горит тускло и кажется до ужаса зловещим. Особенно, когда Дима замечает аптечку на журнальном столике, кровавый развод на полу и босые ноги Игоря, поджатые к груди. — Надо же, — вздыхает он, не совсем веря, что в таком положении можно уснуть, а не потерять сознание от потери крови или боли, или просто от жуткой усталости. Неужели так вымотался, думает Дима. А пол холодный. И притягивает Игоря, как магнит. В прошлый его визит он просто сидел у дивана и смотрел телевизор. Сейчас — он просто лежит у него и смотрит на свои сны. Дима только надеется, что это не долгая мозговая передача «топ-5 самых страшных воспоминаний». Топ того, что Игорь в своей жизни пережил и больше никому такого не пожелает. Утомление придавливает Игоря так, что его черты в этом тусклом свете обретают оттенки чёрного. Приходится заново осмыслить происходящее, прежде чем наклониться ниже и ощутить дыхание. Коснуться плеча рядом с раной, которую Игорь до конца так и не обработал. Она выглядит незначительно, но Дима, как никто другой знает, что такие повреждения часто бывают коварны. У этого страха есть название — сепсис. И Дима не убирает аптечку обратно, чтобы утром, проснувшись, Гром вернулся к заботе о себе. Дима бы мог позаботиться тоже, но это моральная дилемма, как и смотреть на спящего и не знать, стягивать с него штаны и футболку или оставить спать в уличной одежде. Позаботиться о стерильности или о чувстве чужого достоинства. Быть другом или быть вежливым человеком. Дима не знает, что за себя решать — и берёт подсказку. Словно перебирая старые, запачканные картины в пыльной галерее воспоминаний, он как наяву видит вечер, в который впервые обрабатывал чужие раны сам. Тогда это было даже весело. Они смеялись, потому что адреналин заставлял все чувства пылать. И так неуместно разгорячённый, Дима пообещал присматривать за Громом и дальше. «Ты так любишь влипать в неприятности», — сказал тогда Дима. Теперь не говорит. Действует. И не верит, как сильно за это время изменилась его жизнь. Только начало казаться, что всё приобретает ясность — и мир снова швырнул его обратно в темноту. В тусклую гостиную с запахом крови и грязи. Дима подхватывает Игоря под локти (не оставлять же его на полу), пытается аккуратно его поднять, но тело тяжёлое, неподатливое, и наваливается на него, как бревно в одном единственном желании придавить. Или похоронить под собой — тут уж как посмотреть. Вряд ли Дима сможет столкнуть его сам, даже если будет задыхаться, как под толщей воды. Дима пытается удержать, поднять выше… и в ответ на его усилия, Игорь с шумом начинает дышать. Его мышцы напрягаются, и вскоре он открывает свои глаза, смотря на Диму с предательской злостью. — Ты чего тут, а? — Игорь рычит спросонья. Из объятий сна ему выпутаться даже проще, чем из рук Димы, который не смог и на метр его поднять. — Да я просто… «Хотел помочь», «пришёл к тебе». Он просто не знает, что будет из сказанного верным. Он просто был в нужном месте и в нужное время, а теперь хочет провалиться под землю и не видеть, как злость сменяется растерянностью и болью. Игорь, дёрнувшись, валится на пол, как срубленное под корень дерево. Его ничего не держит, кроме собственных рук. Дима выпрямляется тут же, неловко прочищая горло. Пауза длится вечность. А потом, будто ничего и не произошло, Игорь сам поднимается на ноги и расправляет плечи. Никакого лишнего груза, говорит он себе. Вслух произносит другое: — Извини, что так грубо. — Это ты извини, — Дима мнётся на месте. Хотел помочь, а сделал будто бы только хуже. Но Гром говорит «порядок». И это слово звучит как тихий крик о помощи, после которого слышна лишь тишина. — Я могу чем-то тебе помочь? — Дима спрашивает вежливо, балансируя между понятиями «друг» и «хороший человек». — Чем? — интересуется Игорь. И бровь свою приподнимает. Он как молния или как натуральный гром — либо громкий, либо яркий, и в любых положениях устрашающий. Дима его не боится, но чувствует себя виноватым. Словно разбередил чужую рану, которую не заметил. Гром валится в грязной одежде на диван. Изодранная на плече футболка буквально вопит «помоги». Под всем этим грузом у Игоря опускаются руки. Но он тянет одну из них к Диме и просит только одно: — Посиди со мной рядом. И этого достаточно, чтобы ничего и никого не поднимать. Дима садится рядом. Обхватывает его руку своей. И мир становится чуточку лучше. — Да уж, — выдыхает Гром. — И как я завтра к Серёже пойду? — Полагаю, как обычно — двумя ногами. Дима улыбается. И Игорь улыбается ему тоже. 3. У Игоря болит только плечо — и это не проблема. Он плохо спал, но и это не новость. Каким-то боком Серёжа замечает абсолютно всё и недовольно хмыкает, словно Игорь мог бы постараться и лучше. И только взгляд один намекает, что в этом недовольстве скрывается одно переживание. Такое большое, размером с целый хрусталик глаза. Серёжа наклоняется к нему и спрашивает: — Точно не хочешь уйти пораньше? Серёже не обязательно посещать все людные места. Вот совсем ни разу. Он даже на открытии казино не обязан быть, и если бы не голосовой помощник с его настойчивым «Сергей, вам нужно», то сидел бы он дома, ел домашний омлет на ужин (а кто ему запретит). Так вот. Он задаёт Игорю просто вопрос, а Игорь храбро мотает головой: — Будем здесь до конца, — ставит он точку. И если бы всего одна линия прервала его мысль и сделала из точки запятую, если бы сама судьба добавила «но», то не пришлось бы спустя час слышать, как разбиваются окна и с ноги выносятся двери. Люди начинают паниковать даже раньше, чем до Игоря доходят первые звуки стрельбы. Серёжа напуган, но молчит, не признаётся во всех своих страхах. И если бы время было подходящее, он бы сказал, что та причина, по которой он так долго и внимательно смотрит на Разумовского — это попытки его понять. Раскусить его, как орех, и при этом не раскрошить в осколки собственный разум. Серёжа странный. И лицо у него вытягивается странно после первых пяти, от силы десяти выстрелов. Гром реагирует сразу — прикрывает собой. А Серёжа только и говорит, что он дурак и не должен теперь закрывать глаза. Под звуки выстрелов он оседает на пол, только теперь осознавая, что в него попали. Что всё — баста. Пора вспоминать, что он там хотел завещать своим. Там, квартира, две новые пары носков, фотоплёнка, старый полароид. И самое главное — его детский дневник, в котором столько нарисованных историй. Игорю кажется, что они бы Серому понравились. Все эти кляксы, которые теперь расползаются на его рубашке. Серёжа не кричит, но бьёт его по щекам болезненно. Серёжа не кричит, а лишь мутнеет, темнеет и где-то в этом всём растворяется подчистую. — Игорь, — зовёт Сергей. Он смотрит на то, как тёмная и вязкая кровь растекается по ковровому покрытию, будто кто-то вылил ведро краски, пытаясь создать наяву самый кошмарный сон. Выстрел звучит где-то над головой. Он громкий, почти как и его сердце. Но не настолько быстрый. Не успевает за темпом в груди. — Держись, Игорь. Только держись. Серёжа наклоняется, чтобы поднять его. Пальцы оказываются тёмными и липкими от крови. Серёжа не может понять — это всё его эмоции или он ощущает тяготы Игоря, потому что тот не сдвигается даже на сантиметр. Приходится крепко схватить под руку. Потянуть, приподнять, сделать хоть что-то… но тело Игоря натурально прирастает к полу. Приклеивается к нему за счёт вязкой темноты из раны. Серёжа старается не считать — это одно отверстие, два или все три. Он понимает, что лучше ему не считать. И лучше не оставаться здесь, где они идеальная мишень для новых выстрелов или ударов. Барная стойка всего в нескольких метрах от них. Серёжа не перестаёт предпринимать попытки. — Сейчас, сейчас, — шепчет Серёжа, иссушая последнюю надежду спастись. Вдалеке не слышен рёв скорых и полицейских машин. Не слышен, а должен быть. Проклятые секунды тянутся, кто-то на фоне требует денег, кто-то эти деньги предлагает перевести прямо сейчас на счёт. «Только выпустите». «Только не стреляйте». Серёже кажется, что в Игоря выпустили всё, что только было. Его раны множатся, и запоздало приходит осознание, что это от слёз двоится в глазах. Он не может уйти, не может его бросить здесь, но и никак не может его поднять. Он пытается. Ещё и ещё раз. Толкает, тянет, приподнимает… и только больше уводит в бездну свою надежду утром встретить Игоря живым. — Пожалуйста, пожалуйста, Игорь, я же не так много прошу, правда? Собственный шёпот пробивает сердце, как остриё ножа. Зачем согласился пойти, зачем полез, зачем решил остаться, почему так мало спал, почему ничего не сказал о ранении, почему был отвлечён, почему, даже в этих условиях среагировал быстро, чтобы прикрыть, но недостаточно, чтобы не своим телом. Паника накатывает волнами, как море, пытающееся его поглотить. Серёжа застревает в моменте, даже когда здание начинают штурмовать. Даже когда приходит помощь. Серёжу оттаскивают в сторону. И единственное, что способно его порадовать — он не останется здесь навсегда, ожидая тех, кто наконец-то заберёт Игоря из этого проклятого места. Мир становится чуть более пустым. Но уже через сутки Игорь приходит в себя, первым в палату заходит Серёжа и просит за что-то его простить. А это Игорю хочется извиниться, сказать, что это его вина. Они тянут это чувство между собой, как канат. Олег обрывает их, говорит, что к Игорю ещё пришли… Серёжа гладит чужую щеку, целует в губы и обещает ещё обязательно его навестить. И Игорь видит, что в его глазах всё ещё включена эта плёнка, заевшая на самом страшном моменте — моменте, где выживает только один. — Принеси с собой что-нибудь вкусное, — вслед ему бросает Игорь. И это заставляет Серёжу улыбнуться. Август в палату заходит, ещё когда дверь за ним не успевает захлопнуться. — А что ты хочешь вкусного? — совершенно серьёзно спрашивает он. И Гром не знает — ему плакать или смеяться, потому что он уже зовёт Диму и спрашивает на чистом голландском: «что в этом месте есть вкусного? Нам нужно двойную порцию, сейчас». 4. Игорь говорит, что раны на нём заживают, как на собаке. И, вроде как, успокаивает этим Серёжу. Дима дома смотрит под повязку и качает головой. Две пули словить в один день — это нужно быть особым счастливчиком. И Игорь отвечает, что настоящее счастье в свинце, и оно в нём побывало. — В мозги попало тоже? — уточняет Дима. Когда он приподнимает бровь, Игорю уже не хочется шутить. Игорю хочется зарыться в диванные подушки и устроить из дома склеп. Он бы остался здесь, но Дима говорит, что Олег не смог приехать к Августу на спарринг… какая жалость, он даже не завершает свою мысль, как Гром подрывается. — Я, — говорит, — я могу. — Не можешь, — хмурится Дима. Но Игорь говорит, что собаки ему завидуют. «Росомаху знаешь? С меня писали». Он говорит, а сам одевается, лишь бы не сидеть на больничном. Лишь бы не убеждать себя в том, что ему нужен этот склеп и усталость, потому что на деле в жилах течёт не кровь, а чистый адреналин. Игорь устал от усталости и отдыха. И он с удовольствием выбирается из места, которое его хоронит. Дима уезжает на работу, а Игорь уезжает в охренеть что — он бы не назвал это ни спортивным залом, ни рингом, ни банкетным местом. Это какой-то Олимп, уменьшенный до размеров комнаты, всё обставлено в лучших традициях безопасности и кулачного боя. Игорь бьёт висящую под потолком грушу, когда проходит мимо и слышит голоса. Август стоит, выпрямив спину, а рядом с ним стоит какой-то мужик и плавными жестами объясняет, как нужно двигаться. И что-то Игорю подсказывает, что это ни хрена не уроки ближнего боя. — Я помешал? — интересуется Игорь. Август его замечает и просит оставить их одних. — Дима говорил, что ты придёшь. Не думал, что так быстро. — Я думал, что тебе нужен партнёр для спарринга. — Уже нет, — качает головой Август, он сводит брови так, словно ему жаль, но Игорь знает, что ему не жаль. — Теперь мне нужен партнёр для танцев. Игорь думает, что пора уматывать ноги. Но его руки… Август протягивает свои. Игорь обхватывает их в ответ. Тот танец, в котором они по-детски кружатся, не имеет ни ритма, ни правил. Они вальсируют туда-сюда, пока Август говорит, что Олег, между прочим, сначала работал на него, а теперь на Серёжу, и это создаёт некоторые проблемы… понимаешь, Игорь? — Какие проблемы? — Мне приходится многое решать самому. Или делегировать обязанности на Отто. О, он хорош. Отто. Да. Игорь знает его, Игорь видел его, Игорь даже с ним разговаривал. Но Август говорит: сколько волка не корми, он всё в лес смотрит, кажется, у вас говорят именно так. И этот взгляд в лес — в рыжий такой, густой — это то, что с ними приключилось. Хольт останавливает танец. — Правда, Игорь, — говорит он внезапно серьёзно. — Тебе нужно попробовать. — Что именно? — Делегировать. Иными словами, Август говорит, что Игорю нужен человек, про которого можно будет без раздумий сказать «о, он хорош». Игорь говорит, что подумает, но иными словами так вежливо звучит «не вмешивайся в мою жизнь». Они всё же танцуют. Тело у Августа напоминает шипы и искры — оно горит от электричества, и жалит его по рукам. Каждое прикосновение — натуральный удар. Но Игорю нравится, он ни разу не одёргивает ладони. Под ногами гладкий пол, как заледенелая река. Август оказывается до зловещего грациозен. Он своим танцем зовёт его в объятия. Мелодия заполняет помещение, но единственное, что слышит Игорь — это стук своего и чужого сердца. Это своё и чужое дыхание. Единственное, что он чувствует, что задохнётся, если не прижмётся к чужим губам прямо в эту минуту. Их тела соприкасаются, и от Августа разлетаются искры, как от оголённого провода. Он не чувствует остановки, не видит, как Игорь запинается, и только тянется к нему, как мотылёк к свету, но приблизиться — не значит понять. Но он так старается. Август делает всего один шаг, отделяющий его от этого марева до болезненной реальности. Они не в старом добром фильме, где герои летают в воздухе, несмотря на гравитацию. Они здесь. В моменте, когда мышцы наливаются свинцом, а Август прерывает танец, потому что не может его подхватить. Не может оторвать от земли. У него нет недостатка в навыках и силе (боже правый, у них одна весовая категория). Игорь улыбается: это повторяется снова и снова. А значит, это пустое и не должно его задевать. Однако мысли погружаются в мрачные воспоминания, они как река уносят его вглубь прошлого. Август вновь тянет его за собой, но каждый шаг становится тяжелее: на них надевают ржавые цепи. И под жгучими вспышками искр, Август пытается разглядеть в нём что-то хрупкое и уязвимое. И тяжёлое. Поднимать Игоря, как поднимать облако — плоское, тяжёлое, и оно всегда расплывается в темноте, даже если она идёт изнутри. Некоторых демонов не победить, думает Август, и Игорь, будто читая его мысли, говорит: — Теперь веду я. И он перехватывает его руки. Танец продолжается, но вместо желанной высоты, они всё глубже погружаются вниз. Мелодия — просто звук. Их сердцебиение — просто стук. А дыхание — самый простой процесс. И в этом тихом звучании танца прослеживается только одна мысль — иногда тот, кто не кажется тяжёлым, несёт на себе груз, который невозможно поднять. И Игорь не знает, как этот груз сбросить с плеч. Как не напрягаться от близости. Как доверять в ответ. Как не брать всё только на себя. Как шутить без горечи в оскале. Как просить о помощи, когда помогаешь сам. Игорь ведёт Августа к стене. И тот совсем не возмущается, что их танец прерывается поцелуем. Это помогает Игорю не сгореть подчистую. Это помогает Августу выпустить пар. Он ударяет током болезненно и убирает руки, чтобы это не повторилось. Но Игорь тянет их обратно к себе и говорит, что всё будет в порядке. — Тебе больно, — ухмыляется невесело Август. А Игорь и не спорит. И более того — ничуть этого не скрывает. И перекрывает одно чувство — другим. И в этот момент Август прекрасно его понимает. 5. Игорь смотрит на своё тело в отражении зеркала, а там то старые шрамы, то новые раны, и вдобавок ко всему на коже красуются легкие ожоги от рук. Эти красные пятна напоминают ладони и пальцы. Они складываются в карту, по которой Игорь ходил, получая, как награду, новые поцелуи. Перестарались, думает Гром, а за дверью уже слышатся приближающиеся шаги. Он натягивает на себя футболку, пока идёт открывать злосчастную дверь. Юля, в отличие от него, выглядит отдохнувшей и загоревшей, и взгляд у неё сияет, когда он пропускает её в квартиру. — Скучал? — говорит она, и больше это звучит, как утверждение, чем вопрос. — Скучал. Он обнимает её крепко, как только может. Юля обнимает в ответ. С игривым прищуром она пытается его приподнять. Но, как и задумано, она тут же упирается в потолок — её руки скользят, а Игорь даже не шевелится. — И как это понимать? — он приподнимает бровь. Смеётся, хотя звучит это резко, так, как разбивается стекло. Словно ему больно не от самой попытки, а от осознания. Юля гладит его плечи, отступает на шаг. — Хотела тебя встряхнуть, — улыбается мило. Да, пожалуй, что мило. Игорь не знает эпитетов более подходящих, описывающих то, как приподнимаются её уголки губ. Как она смотрит на него, передавая горящим взглядом свои чувства. Игорь не уверен, что так может. И горечь проходит под натиском её смеха и попыток «сбросить с плеч весь груз». Она гладит его руки, пока заглядывает ему в глаза. — Рассказывай, — говорит, — что интересного успело произойти? Читала про теракт в казино. Просто ужасно. Игорь не сдерживает порыв, подхватывая её на руки в ответ. Она не отбивается, когда он несёт её на диван и не отпускает сразу, сначала ждёт протяжного «ну, Игорь», а потом вместе с ней заваливается отдыхать. Он не спит, просто гладит её по голове, пока она устраивается удобнее на его груди. Пока она после перелёта с пересадками греется на нём. Пока она всё же проваливается в дремоту, а после и в глубокий сон. Игорь не спит. Он просто растворяется в моменте, которого после (в любой момент) может и не быть. Он ощущает дыхание смерти где-то рядом. Его тело — доказательство смертности. Он собирает раны, как трофеи, а после за хлопком пытается это скрыть. За улыбкой — переживания. Ему, наверное, просто хорошо, что Юля сейчас рядом. Когда она утром открывает глаза, первое, что она говорит, звучит как «я тут подумала». — Мм? — Игорь опускает взгляд вниз, на её макушку. — Тебе нужен кто-то похожий на тебя. Кто не говорит о помощи, а просто подставляет плечо. Знаешь, тот… кто будет тебя на руках носить. Игорю становится смешно, что об этом говорит именно Юля. — Мне кажется, что я знаю такого человека, — добавляет она. И что интересно, она говорит, что Игорь тоже его знает. 5+1. Игорь привычке своей не изменяет — сидит на полу у дивана. Дивана, выбранного, казалось бы, когда-то давно по принципу «чем дешевле, тем лучше». Сидит, ссутулившись, и смотрит не на стену, а на облезлые обои в углу. Эти обои почти как его надежда — держатся на добром слове, но если потечёт крыша, то они облезут первым делом до самого плинтуса. Такие вот надежды. Такая вот жизнь. Не спит. Не отдыхает. Под глазами чёрные круги (как дно глубокого туннеля, в который можно провалиться, если позволить бессоннице победить). Игорь не спит не потому, что ему не хочется, а потому, что не знает как. Дима звонит ему на сотовый, а Игорь говорит, что не может сейчас долго болтать, у него тут есть одно дело, и он должен его решить, а потом можно и встретиться, и… что там Дима вообще хотел? — Я могу приехать, — предлагает Дима. Хотя это звучит как вопрос. Может ли? Хочет ли? — Не надо, — Гром отмахивается от предложения. Убирает телефон. Крики внутри его головы смеются над ним в унисон. Снова не сказал «да, пожалуйста», снова сказал «не надо». Голоса почти шипят «ты скоро рухнешь, как старый фасад». Ты скоро рухнешь от собственной тяжести. Скоро даже пол не сможет выдержать его мысли. Он скучает по времени, когда мышцы не тряслись от усталости, а в голове всё было спокойно и тихо. Теперь его тело напоминает холст, и на этом холсте запечатлены только раны. Игорь хочет сменить все пулевые и ножевые на ожоги от рук. Он хочет сменить одну пластинку на другую, но он не умеет пользоваться граммофоном и не знает, как об этом сказать. «Поменяйте мне голову, измените сознание, вернитесь в прошлое и исправьте всю жизнь». Игорь чувствует себя глупо в этой неоправданной тоске. Когда дверь распахивается с тихим скрипом и комплект ключей опускается на стол, он не верит, что это Отто. На чужом лице застывает тот самый взгляд, который не требует лишних слов. Из него пробивается решимость, а Игорь даже не знает, сколько времени прошло между взглядом в стену и взглядом на него. Это странно. Но не так странно, как чужое присутствие. — Тебя отправили сюда на срочное задание? — хмыкает Игорь. — У меня выходной. — Тогда это ещё хуже. Игорь говорит «сочувствую». Говорит: «что ты тогда здесь забыл». А Отто смотрит внимательно, будто обследует его в домашних условиях, и на корточки присаживается рядом, наклоняя голову к плечу. — Да вот выспаться решил, — говорит Отто. — Давно не болела шея от ужасного дивана. Поможешь вспомнить, что это такое? Игорь не сдерживает смешок. — Тогда заваливайся, — говорит, и хочет похлопать рукой по дивану за своей спиной, но мозг издаёт приказ, а рука всё равно не шевелится. Игорь тихо стонет, запрокидывает голову назад и прикрывает глаза. Отто и так его поймёт. Хотя Отто, наверное, здесь не место. Он вздыхает, а затем, безо всякого на то предупреждения, подхватывает Игоря под руки. — Ты чего? — возмущается Гром. Он тут же открывает глаза, резко приходит в движение, словно пытаясь защититься. Отстоять этот квадратный метр пола под собой. — Ничего. Не одному же мне спать. Ты не дёргайся. Отто сильнее тянет за руки. На лице Игоря мелькает секундное удивление, а потом его поднимают с пола. Никто и никогда, думает Игорь. Никто и никогда не поднимал его руки. Не так, как сейчас — с ужасной лёгкостью, оставляя переживания на полу, а его подбрасывая ввысь. Игорь хочет сопротивляться первые секунд пять, все остальные секунды он просто хочет понять, что это не сон. Без борьбы, без слов, Отто резким движением перебрасывает Игоря через своё плечо (как чёртов спортивный инвентарь), отходит от дивана в сторону и ногой подпинывает журнальный столик подальше. — Э, — говорит Игорь. Этот звук возмущения заставляет Отто усмехнуться. — Не «э», а «Отто». И этот «не э» одной рукой расправляет диван, а второй придерживает его на своём плече. И, возможно, от удивления усталость немного отходит на задний план. — Как тебе на высоте? — шутит Шрайбер, чтобы поднять не только его, но и настроение. Игорь смотрит на окружающую обстановку с перевёрнутой перспективы. Мир с такого ракурса совсем другой. Свет и тени меняются местами. Потолок с полом — тоже. Остаются только стены. Отто опускает его на диван не так небрежно, как подхватывал на руки. Даже ладонь укладывает на затылок, чтобы он не ударился. А Игорь и не бьётся (разве что в своих мыслях). Одна мелькает чётче остальных: мысль о том, что это будет нечестно и неправильно, если он не вспомнит, когда в последний раз кто-то о нём так заботился. Потому что да — о нём заботились. Потому что да — он был не одинок. Но ощущение такое, что он вспомнил забытое. Что-то такое, что воображал, но никогда на себе не ощущал, а тут ощутил — и это дежа-вю. И это обман. Шаги Отто звучат рядом, как вывезенная непосильная ноша. Он обходит диван и устраивается с другой стороны. Игорь поворачивает к нему голову и не знает, что сказать. Просто эта профилактика истощения подразумевает только одну возможность — оставаться живым, и не подразумевает просто «спасибо», что застревает в горле. Отто не ждёт от него благодарности — это видно сразу. Он будто и правда ничего не ждёт, и будто и правда пришёл поваляться на диване, чтобы затекла шея. Игорь бросает ему подушку, и Отто устраивает её под своей головой и не то в благодарность, не то в предложение просто вытягивает руку вдоль. Игорь хмыкает и собирается подняться, но Отто строго говорит: — Встанешь — и я завалю тебя под себя. — Это будет непросто, — ухмыляется Игорь. И ему хватает всего одного взгляда, чтобы понять, что Отто настроен серьёзно. Что в это конкретное мгновение он не собирается дарить Игорю возможность почувствовать, что он один. Вытянутая рука остаётся невысказанным предложением. Игорь точно не собирается перебираться на чужое плечо. По крайней мере, у него есть ещё вопросы. — Зачем ты здесь? — Уже отвечал, — Отто смотрит на него, будто ждёт целого допроса, но Игорь удовлетворяется тем, что он просто дурак. — Ладно, — Гром с тихим шипением переворачивается на бок. Отто подгребает его поближе, потому что может и потом что, опять же, может. И ему неважно, сколько там на теле у Игоря ран, он точно отделяет свой груз от чужого. И он точно не расстраивается из-за того, что Грому больно. Боль привычна и естественна, как и другие вещи, которые не доставляют особой радости. Но жизнь — это борьба. И Отто не думает, что Игорь с этим не справляется. Он в его объятиях ворочается, не знает, как себя чувствовать, и Отто наваливается сверху, придавливая к дивану так, что, пожалуй, Игорь больше не будет… вот вообще ничего. С секунду он лежит напряжённым, а потом расслабляется, обхватывает Отто руками, ладони — на лопатки, ноги — переплетены. И тяжесть мира не кажется соразмерной с той тяжестью, которую он ощущает теперь. Приятное и тёплое — вот, что он думает об этом. Отто приподнимается, чтобы взглянуть в глаза. Игорь не пытается считать его намерение, но на инстинктах понимает, что значат раскрытые губы и тяжёлое дыхание у лица. Поцелуй — лишь закономерность. Они прощупывают эти границы, пока сплетаются языками. И ни о чём не говорят после. Отто устраивается удобнее, держит так, словно Игорь действительно может сбежать. И засыпает, что оставляет всего один актуальный вопрос в голове. Он действительно пришёл ради этого?