Отпускаю

Цукаса как можно тише проворачивает в замочной скважине ключ: дверь поддается, и он попадает домой. Сразу бросает быстрый взгляд на часы — четыре утра... он порядком задержался на студии, но... черт с ним — сил думать о произошедшем не было. Слишком мерзко вспоминать... Он мышкой снимает обувь: оставляет рюкзак с вещами у порога, потому что разбирать их — слишком громко, а в квартире, их с Руи квартире, должно быть тихо по ночам, чтобы Камиширо мог спокойно спать, когда его нерадивый парень возвращается с ночных съемок. Куртка виснет на вешалке, и актер с тихим вздохом проходит коридор. В квартире не горит свет: темно, хоть глаз выколи. Цукаса в привычной манере достает телефон, чтобы включить фонарик, но вспоминает — точно, разрядился еще на обеде. Придется зажигать общий, чтобы не убиться и ничего не разбить. Он замирает, проходя у двери их спальни. Прислушивается: тихо, совсем-совсем тихо... хорошо. Значит, спит. С утра Цукаса приготовит Руи завтрак: согреет в своих объятиях, приласкает, поцелует, назовет самым лучшим... Но то — с утра, а сейчас ему нужно быстро выпить чаю, и пойти спать, потому что сил действительно не было. Актер наощупь проходит зал и наконец-то заходит на кухню: находит выключатель, щелкает им и ненадолго зажмуривается из-за яркости. А когда открывает глаза, то едва не кричит. — Руи..! — испуганно зовет он, заметив сидящего на полу у гарнитурной стойки парня. Что с ним? Ему плохо? Почему он не спит? Вопросы тревожным набатом били в голове, но когда Цукаса падает на колени рядом с Камиширо, тот переводит на него взгляд. — С возвращением, Цукаса-кун, — мягко улыбается Руи, ладонью останавливая Тенму, когда тот попытался прикоснуться к нему, — Ты сегодня поздно. Что-то случилось? — Это не важно, — взволнованно качает головой парень, осматривая режиссера на предмет каких-либо ран или отклонений: он не в пижаме, а в рабочей одежде — значит, ему стало плохо сразу после работы? А во сколько он пришел домой? Давно тут лежит? Черт, слишком много вопросов!.. — Я вызову скорую, посиди здесь, сейча- — Со мной все в порядке, Цукаса-кун. Так почему ты вернулся настолько поздно? Тенма замирает, всматриваясь в любимого. В его глаза. Руи смотрит также, как и всегда. Руи говорит также, как и всегда. Но почему у Цукасы такое ощущение, словно его любимый сейчас... на грани..? Он не может подобрать верное слово, но... эта улыбка, со слегка дрожащими уголками, этот взгляд... — Что случилось?.. — непонимающе спрашивает актер. Руи качает головой, — Нет, пожалуйста, не надо так — не уходи от ответа, я волнуюсь!.. Руи, что случилось? Что с тобой? — ...Ты такой забавный, Цукаса-кун, — усмехается режиссер, и Тенма наконец-то видит. Разбит. Его любимый, самый дорогой человек во всем мире разбит — сломанная ухмылка, пустая печаль в глазах, показавшаяся всего на миг, но он заметил. Что же... что произошло, пока он был на чертовых съемках?.. Еще с утра Руи выглядел также, как и всегда, а сейчас... — Значит, таким я должен быть, чтобы получать твою любовь? — Руи неловко улыбается, заламывая тонкие пальцы, проглядывающие из-под помявшейся рубашки. Цукаса не понимает. — О чем ты?.. — растерянно спрашивает он. Камиширо качает головой. — Сидеть дома и ждать, пока ты делаешь все, что... что захочешь, и с кем захочешь, да? — печально улыбается Руи. — Да о чем ты, Руи?! — не выдерживает блондин, повышая голос. А в ответ ему — только горькая улыбка, — Я не понимаю, не понимаю, не понимаю!.. Скажи прямо, что случи- — Просто я... немного в шоке. Прости, Цукаса-кун. Не очень получается... вести себя так, как обычно, — чуть мнется Руи, отводя взгляд в сторону, — Просто... Никогда бы не подумал, что человек, клявшийся мне в любви, будет заниматься сексом с другой. — Что? — спрашивает Тенма, а у самого сердце в пятки уходит. — Ты не думаешь, что позвонить мне по видеосвязи, пока делаешь это с другой — слишком жестоко? И Цукаса, кажется, понимает, о чем говорит Руи. Он... черт, он... он прав, но... но так не прав!.. Как объяснить такое?.. — "Руи, это все — недоразумение" — так ты сказал в прошлый раз, — невыразительно улыбается Камиширо, и от этой пустой улыбки внутри все разрывается, — "Это фотошоп", "Это нейросеть", "Это просто роль для фильма" — позапрошлый раз, поза-позапрошлый... много раз до. Много оправданий. А что будет сегодня? Хочешь, чтобы я слепо верил тебе даже после того, что увидел? Тенма чувствует подступающий к горлу ком, а на глазах — предательское жжение, когда Руи берет его ладонь в свои руки и гладит с таким видом, словно это — драгоценность, но даже так в его глазах чертово разбитое сердце. Цукаса всхлипывает, когда на глазах любимого собираются слезы. — А я, знаешь, вечером поймал паническую атаку на работе, — пусто улыбаясь, дрожащим голосом шепчет Руи, — Так получилось: Эму сказала, что репетицию закончат без меня, а я отправился домой. Я, кстати, писал тебе об этом — думал, раз у тебя сегодня сокращенный день, мы могли бы вместе посмотреть какой-нибудь фильм или приготовить что-то вредное, вкусное... но только зашел домой, как мне поступил звонок. От тебя. Точнее, от нее — Нана вроде, да? Милая гримерщица, постоянно смотрящая на тебя как самая-самая преданная фанатка... — ...и после увиденного, ты хочешь, чтобы я продолжал верить в то, что ты мне не изменяешь? Блондин не знает, что ответить: он мог бы объяснить, рассказать, как все было на самом деле — как чертова ассистентка добавила что-то в его воду, как он думал, что убьет ее, когда дымка в голове рассеется, как вызвал полицию, писал на нее заявление... правда мог бы, доказательств правдивости его рассказу больше необходимого, но... Человек перед ним вряд-ли поверит теперь в любую сказанную Тенмой правду. Руи, его веселый, добрый, заботливый, сильный Руи, сейчас был... разбитым. Сломанным, оставшимся без сил даже на то, чтобы разозлиться и устроить ссору, которую Цукаса заслужил. Даже если не брать в расчет то, что произошло сегодня... он всегда ходил по краю, вел себя слишком неосторожно с другими — так, словно дома его не ждал любящий парень... Но этого требовал его образ, имидж, Руи понимал, Руи знал!.. Его Руи разбился из-за этого образа. Цукаса хочет кричать: все не так, все не правильно, не честно, несправедливо складывается — он не изменял, никогда и ни за что, как бы то ни выглядело в глазах сплетников, он не посмел бы предать Руи!.. Но изо рта не выходит ничего, кроме бессвязных всхлипов: не получается сказать даже "прости", банальное "все не так" или глупое, заезженное "это недоразумение" Ничего не получается... Камиширо переводит взгляд с ладони Тенмы на его глаза, и Цукаса прикрывает рот, давясь своим всхлипом, когда видит — в глазах Руи пусто, так, словно никогда и не было этого озорного огонька, не было искр радости или звезд-идей. В них померк свет, и сами они — дно черной-черной бездны, той, куда падают утопленники, и пусть Руи дышал, а его сердце билось, блондин видел — это просто тело. Сам Камиширо умер еще вечером, ответив на звонок своего любимого, организованный не им. — Молчишь... — усмехается режиссер, стирая собственные слезы, — Ну... что же, думаю, тогда закончим разговор... в принципе, я сказал, что хотел, а ты... а ты показал, что хотел. — Руи, я-я- — Пойдем в спальню? — тускло улыбается Руи, медленно поднимаясь: ноги парня не поддаются, и ему приходится подниматься, облокотившись о гарнитур — Цукаса пробует помочь: бросается к любимому, но тот вновь его останавливает, — Все хорошо... я в порядке, Цукаса-кун. Просто ноги плохо слушаются: давно тут сижу, хах... — Руи... пожалуйста, — все-таки находит слова Тенма. Только бы услышал, только бы огонек внутри не затух до конца!.. — стой, прошу, погоди! Пойдем в зал, я принесу плед, заварю чай, достану печенье, и мы все обсудим, пожалуйста, Руи, умоляю, пожа- — Нет, Цукаса-кун. Мы идем в спальню, — твердо. Без толики сомнения или дрожи в голосе. — Я не смогу спать, Руи. Не сейчас!.. — Я тоже. — Тогда зач- — Поможешь мне, — полушепотом говорит Камиширо, беря вставшего за ним Цукасу за руку, — Идем. Блондин больше не говорит: душит всхлипы, и идет следом, шаг в шаг за дрожащим Камиширо в их комнату. Руи открывает дверь: пропускает Тенму внутрь, запирает ее. Толкает блондина на кровать, и, пока тот не успел среагировать, залазит сверху парня. — ...Что ты задумал? — растерянно задает вопрос блондин, когда парень перед ним начинает раздеваться, — Руи? Руи, не молчи, Р- — Что такое? — бесцветным тоном спрашивает в ответ Руи, сбрасывая свою рубашку на пол, — Мы займемся сексом. Прямо сейчас. — Нет. Нет, Руи, нет, — Тенма вертит головой: пробует подняться, но вновь оказывается резко придавлен к матрасу, — Нет, нет, нет, Руи, это не правильно!.. Давай пого- — Почему "не правильно"? — спрашивает он, замирая с рукой на нерастегнутной бляшке ремня Тенмы, — Почему "не правильно", Цукаса-кун? Потому что я — не она? Не все они? Потому что это не подходит под образ "идеального Руи", что так нравился тебе, когда просто верил и ждал дома? — Нет... Нет, Руи, пожалуйста, давай прекратим: я расскажу, что случилось, пожалуйста, все вообще не та- — Заткнись! — совсем не больно ударяет его по груди Камиширо, и Тенма вздрагивает заглядывая в его глаза: в них — сплошная уверенность, решимость... и чертовы слезы, крупными каплями стекающие по щекам, и в этих каплях — вся та боль, что не выливается в скандал и громкую ссору только потому, что Руи ей перезаполнен, утонул в ней, так и не найдя помощи, — Ты не можешь мне отказать, ясно? Не сейчас, только не сейчас, слышишь? — Руи... — горько шепчет Тенма, но Камиширо только моляще смотрит в ответ. — Пожалуйста, Цукаса... помоги мне возненавидеть тебя, — Тенма до крови закусывает губу, потому что единственное, чего хочется — это рыдать. В голос, и оглушающе громко, — Прошу... иначе я не выдержу, Цукаса... Бляшка поддается трясущимся рукам, и Камиширо пробует снять с парня штаны, но его кисти перехватывают другие: Руи всхлипывает, пробует вырваться, но не выходит. — Я не могу, — качает головой Тенма, — Не могу, Руи... Это не правильно, это глупо, это... — Это то, что мне сейчас нужно, — с пустой улыбкой отвечает ему Камиширо, — Забыться в твоем тепле. Снова почувствовать тебя всем телом. — ...а потом возненавидеть и отпустить, — опустив голову, заканчивает Руи. И Тенма чувствует, как дрожь сходит с рук парня, оставляя его даже без такого необходимого выплеска эмоций... — Если я сделаю это, пути обратно точно не будет, — шепчет актер, чуть сжимая родные ладони. Камиширо тихо усмехается. — Нет, Цукаса... ты еще не понял, — тянет он, не поднимая глаз, — пути назад уже нет. Поэтому давай закончим это. Так, чтобы можно было жить дальше, а не... пожалуйста. Умоляю, Цукаса. Тенма не чувствует, как внутри него бьется сердце: оно кажется, замерло, да так и оставило свои последние биения на кухне, до включенного света... Все это — было не правильно. Но его трясущиеся из-за желания разрыдаться губы складываются ломаной улыбкой. — Хорошо... Я все сделаю, — говорит он, и каждое слово отдается ударом ножом по сердцу. Но он видит — Руи улыбается. И сейчас это — искренне. — ...Спасибо, — шепчет Камиширо, расстегивая собственные брюки, — Можешь не сдерживаться, ладно? — ...Да. Тенма больше не мешает ему: Руи не с первой попытки, но расстегивает ширинку на штанах парня, и блондин живо снимает их. В его действиях нет ни грамма страсти, а в груди — возбуждения или желания сделать задуманное не им, но... — ...Я готов, — говорит он, меняясь с Руи местами: теперь режиссер лежал, теряясь в огромном пространстве еще не нагретой постели. Камиширо кивает, предоставляя своему партнеру полную свободу действий. Тенма не знает, что делать: как сделать так, чтобы Руи возненавидел его, но при этом не умереть самому — жизнь ему еще понадобится, ведь он потратит ее на восстановление отношений с Камиширо, обязательно потратит и справится... Хочет верить в это. Руки скользят по родному телу: очерчивают мышцы, вызывая на гладкой коже Камиширо мурашки, и замирают на его груди: блондин чувствует, как бьется сердце Руи, и называет это фикцией, потому что знает, что на самом деле оно замерло также, как и его, Цукасы. Он убирает руки с парня: тянется к тумбочке с краю, открывает ящик со всякой мелочью и находит необходимое — да, Руи хочет возненавидеть его, но причинить боль парню он не посмеет. Хотя бы в физическом плане. — Цукаса... — Да? — А когда ты изменял мне с Наной, тоже был так аккуратен? — бесцветно спрашивает Руи, и Тенма изнутри прикусывает щеку, выдавливая теплый гель на пальцы. — Я не изменял тебе. — Я не это спрашиваю. — ...Не знаю, — горько хмурится Тенма, касаясь чужого тела: Руи вздрагивает, чуть приоткрывает рот, но совсем скоро громко усмехается. — Понятно... Блондин старается разрабатывать его как можно мягче: медленно двигает сначала одним пальцем, потом добавляет второй — чуть разводит их в стороны, снова сводит и вводит чуть глубже, повторяет вновь, вновь... Руи начинает нетерпеливо ерзать, тихо постанывая, когда действия парня становятся все более и более невыносимыми — словно дразнит, издевается, но оба знают, что это не так. Когда же Тенма добавляет третий палец, парень под ним сам начинает насаживаться, помогая закончить как можно скорее: актер последний раз чуть разводит пальцы в стороны, и, услышав довольное урчание, выходит из тела любимого. Дальше — не сложно: организм не согласен с нежеланием души делать это, и Тенма хмурясь рвет пачку с защитой. Раскатывает презерватив, и выдавливает на него теплый гель: да, он подготовил Камиширо, но все же... они давно не занимались этим, и Цукаса не хочет причинять Руи еще больше боли... — ...Почему ты медлишь? — спрашивает Камиширо, когда парень начинает мешкаться. Руи смотрит серо: в его глазах все еще стоят слезы, но эмоций в них стало явно меньше — только печаль и мольба. Ничего больше... — Я понял, что... не было никаких прелюдий, кроме подготовки, — отводит взгляд блондин. Руи качает головой. — Тогда исправь это, — приулыбается он едва живой улыбкой, — Но сначала войди в меня, хорошо? Мне понадобится время привыкнуть. — Хорошо, Руи... это не будет больно. — Даже если и будет, на общем фоне не почувствую. Цукаса хрипло вздыхает: Камиширо прикрывает глаза, чуть сжимает простыни, и Тенма не выдерживает — берет его за руку, сплетая свои теплые пальцы с его, ледяными. Руи мягко улыбается — искренне, и вместе с этой искренностью снова начинают свой бег слезы на лице любимого. — Что же мы делаем... — горько шепчет Тенма себе под нос. Камиширо сжимает его ладонь. — Прощаемся, — отвечает он, прикусывая губу, — Давай... я готов. — ...Вхожу. Он толкается: не сильно, но гель и подготовка помогают войти сразу наполовину — Руи протяжно стонет, отчаянно сжимая его руку и простынь. У Тенмы в голове появляется привычная дымка легкости и захватывающих с головой ощущений родного тела, но он гонит ее прочь. Ему нельзя получать наслаждение от этого, потому что происходящее — его казнь, и единственное спасение для Руи. — Сейчас войду до конца... готов? — М-м...мгм... Все получается также просто: Руи издает громкий, не приглушаемый стон, и слегка расслабляется — обхватывает Тенму ногами, скрещивая их на чужой пояснице и буквально прижимая его к себе. Блондин поддается: наклоняется к шее любимого, потому что знает — Руи любит поцелуи, особенно там. Камиширо перестает сжимать простынь, и перемещает руку на спину актера: слегка царапает своими ноготками, но это — не больно, ведь будь воля Цукасы, он бы просил оставить на нем не какие-то царапины, что сойдут за день-два, а настоящие шрамы, чтобы запомнить, все запомнить. Тенма облизывает собственные губы, и приникает к горячей коже любимого: чувствует, как пульсируют его артерии, даже слышит "ложное" сердцебиение, и чуть прикусывает. Сначала просто, будто просто пробуя: Руи ахает, царапая его сильнее, и Цукаса понимает — поймал. Тут же зализывает проявившуюся метку языком и опускается чуть ниже, целуя более жадно, более отчаянно. Камиширо чувствует, как тело начинает гореть: ощущение заполненности снизу, заставляющее тихо постанывать при каждом движении блондина, жар любимых губ сверху — скользящий по разгоряченной коже язык, вспышки граничащей с удовольствием боли из-за мягких укусов... Это — то, что нужно, потому что в голове постепенно становится так пусто, что он действительно забывает о чертовом вечере, о том, что видел, что слышал: забывает, как не мог успокоиться, несколько часов напролет давясь рыданиями и немой истерикой, забывает желание напиться до потери пульса и сделать что-то такое, о чем наверняка пожалел бы позже... Забывает, полностью растворяясь в Цукасе. — ..Я могу поцеловать тебя? — спрашивает его оторвавшийся от украшенной темными пятнами шеи блондин, и Руи, стараясь выровнять сбитое тихими стонами дыхание, улыбается. — Не спрашивай... просто целуй, Цукаса, — говорит он, прикрывая окутанные пеленой наслаждения глаза. Тенма берет его кажущееся таким хрупким лицо в свои ладони: мягко проводит большими пальцами по непрекращающимся дорожкам соленых капель, и целует — нежно, осторожно, боясь сделать что-то не так. Но Руи хмурится, и пробует самостоятельно усилить напор: ему не нужны эти хрустальные нежности. Больше не нужны. — Грубее... — выдыхает он в вишневые губы, и Тенма чувствует разливающуюся по телу боль и отчаяние от этого трепетного тона. Но внутри начинает подавать голос страх — это последняя их ночь вместе. Последний раз он чувствует любимого человека так близко, последний раз касается его... целует. Он понимает: накрывает. Отчаянная жажда запомнить, каждую секунду, каждую эмоцию Камиширо, каждый его стон, собственный всхлип... Кажется, теперь он понял, что движет Руи. Но как всегда поздно. Тенма целует его снова, но в этот раз так, как того требует тихое "грубее" и разрывающаяся душа: напористо, отчаянно, нежно настолько, что оба задыхаются — шепчет ему в губы то, во что Камиширо уже не верит, и снова целует. Руи дышит сбито, вновь и вновь прикусывая вишневые губы блондина, когда поцелуи разрываются, всем видом показывая, что этого — мало, недостаточно, и он хочет дольше, больше, чувственнее... Камиширо отпускает его руку, и заводит свои за шею блондина: резко притягивает, приоткрывая рот от поглощающих разум ощущений снизу — мажет языком по припухшим губам, подается вперед, и Тенма впускает: сливается с ним снова, заводит свой язык глубже, перенимая инициативу и вызывая довольное мурчание любимого. Прикусывает его язык, целует в краешек губ, в губы, в щеки, в дорожки горьких слез, в заплаканные глаза, в виски, снова в губы: выцеловывает каждый сантиметр, и Руи едва не начинает мурчать, обнимая только сильнее, ведь с каждой секундой, с каждым поцелуем Тенма в его руках становится только необходимее и необходимее. — С...сейчас... начинай двигаться... — шепчет он, когда Цукаса мягко прикусывает мочку чужого уха, — Я... привык... пож-жалуйста... — Хорошо... — выдыхает ему в шею Тенма, и подчиняется. Он берет небыстрый темп: двигается размеренно, не прекращая гладить и не спеша разрывать новые, долгие и заполненные жалкой пародией на страсть глубокие поцелуи. Руи под ним плавится, действительно забываясь в ощущениях: "это больно" — думает Цукаса, потому что чувствует, как с каждым толчком в любимого что-то внутри него самого умирает. Камиширо улыбается, издает протяжные стоны громче и улыбается вишневым губам, и то тепло, что отражается в его приоткрытых глазах выжигает все, чем когда-то заполнял сам: спокойное, теплое, душевное, счастливое — все испаряется, и Тенма знает, что как только это закончится, он едва ли сможет улыбаться даже для Руи. Но это было честно: Камиширо заполнял его жизнью, и эту жизнь забирает обратно. Тенма заполнял его смертью, и эту смерть сейчас вытягивает, каждую секунду принося любимому только большее забытие. Руи вскрикивает под ним от удовольствия, и Цукаса понимает: совсем скоро все закончится. И Руи уйдет, оставив Тенму одного не только в этой квартире, но и ставшей ненужной жизни. Он усиляет темп, и Камиширо вновь царапает его, тяжело дыша — Тенма тянется рукой ниже, чтобы помочь и самому режиссеру дойти до пика с ним, вместе, чтобы снова вдвоем, будто и не было этого страшного вечера, будто все хорошо, все как обычно: Руи тихо скулит, изнывает по ласке, и Тенма касается его — проводит мягко, подстраиваясь под собственный ритм и заставляя быть только громче, не сдерживаться... — Я-я сейч...ах! — задыхается собственными вздохами парень, и Тенма вновь увеличивает темп, — К-кончу... По-очти, с-сейча- — Давай вместе, — рычит ему в губы Тенма, и Камиширо кивает, быстро-быстро, вновь просясь в поцелуй. И кто такой Цукаса, чтобы ему отказать? Разрядка накрывает их разом: Руи выгибается, впиваясь пальцами в спину актера и застывая протяжным стоном, сорвавшимся с поалевших губ. Цукаса же вжимается в него так, будто сейчас от Камиширо зависила его жизнь, и... хотя какое "будто", так ведь и было на самом деле... Тенма чувствует: это конец. Их общей истории, зовущейся "любовь", и стоит ему отпустить, как Руи исчезнет. Но сейчас... сейчас он тяжело дышит, вжимаясь в грудь блондина, и это был шанс. Последний шанс достучаться. — Руи... послушай меня, — негромко говорит актер, когда собственное сердце и дыхание подуспокоились, — Я никогда тебе не изменял... Я так люблю тебя, так сильно, что сейчас мне кажется, что я больше мертв, чем жив... Не знаю, как... как сказать так, чтобы ты услышал, чтобы понял, чтобы принял, но... я никогда не изменял тебе, не предавал тебя. Я бы умер, чем добровольно переспал с кем-то за твоей спиной, и сегодняшнее... Я не хотел этого. Пожалуйста, Руи... Я знаю, что всегда вел себя как ловеласный ублюдок с другими из-за гребаного имиджа, знаю, что на твою любовь отвечал желтыми статьями о скандалах и предполагаемых изменах, но никогда. Никогда я не думал о других. И... — ...я понимаю, что должен отпустить тебя, чтобы ты больше не плакал, — шепчет он, оставляя последний, прощальный поцелуй на очерченной дорожкой слез щеке, — Но, умоляю... я так люблю тебя, Руи... и не думаю, что это можно исправить. — Тогда живи с этими чувствами, — снова серо, снова невыразительно отвечает ему Руи, в глазах которого теперь сквозила только ледяная боль. — Когда... когда я смогу снова встретить тебя?.. — Когда я приду в себя, — шепчет Камиширо, — Не раньше. Мне нужно... время. Много времени, чтобы подумать, и... не хочу видеть тебя, пока буду... пожалуйста... — Хорошо, я-я... я понял... — кивает Тенма, боясь отпустить парня из хватки мягких объятий, — Как... как я узнаю, что ты готов? — Не знаю. Меня больше интересует, как я узнаю, что готов к... ты понял, да? — Руи... — Что еще? — Я не изменял тебе, — голос срывается на половине, но Камиширо услышал. Чуть сильнее сжал спину актера и... отпустил. — Как скажешь, — тихо отвечает он. Тенма отпускает его: помогает Руи сесть, вытирает его живот салфетками, собирает одежду с пола. Камиширо одевается медленно, но даже так это кажется слишком быстрым — вот, он уже берет телефон, рабочую сумку и, покачиваясь, идет к коридору. Помощь Цукасы не принимает, пусть ноги действительно не слушаются. — Куда ты пойдешь?.. — спрашивает актер. Руи оценивающе смотрит на ботинки со шнуровкой, и выбирает кроссовки на липучках. — Несколько дней поживу у Нене и Эму, а потом сниму себе квартиру. — Руи, ты все еще можешь остаться здесь... я уйду, сниму жилье, заберу вещи, если... — Нет, все в порядке... — качает головой Камиширо, не глядя в чужое лицо, — Не хочу быть здесь. Тут... слишком много тебя. — ...Я понял, — болезненно кивнул Тенма, — Можно я хотя бы вызову тебе такси? Пожалуйста, ты ведь не дойдешь в таком состоянии, и- — Я сам, Цукаса. Это не так уж и сложно — уйти из старой жизни. Не веди себя так, будто я хрустальный. — Прости... Он вытаскивает ключи из кармана пальто: кладет их на зеркальную полочку и подходит к двери. — Спасибо, — шепчет Руи, и, прежде чем Тенма успевает открыть рот, пропадает за захлопнувшейся дверью. Цукаса чувствует, что ноги перестают держать, и опускается на пол. Он его отпустил. Но только сейчас, потому что когда Камиширо будет готов, Тенма, чертов эгоист, вернется в его жизнь. Но и сейчас он не собирается сидеть сложа руки — сам все испортил, сам все вернет. На следующий день блондин посылает Нене короткое сообщение — как он там? И получает более длинное "Попросил заблокировать твой номер на своем телефоне. Сам не смог" Через три дня он звонит Кусанаги и просит ее передать трубку Камиширо. Руи отвечает: актер спрашивает, нужна ли ему какая-то помощь, интересуется, вовремя ли тот ест, спит ли достаточное количество времени, всем видом показывая, что действительно волнуется. Руи отвечает скомкано, сухо, но заканчивает их разговор коротким "Я в порядке", а после сбрасывает. Но даже в этом Цукаса чувствует, что поступает правильно. Каждый день Тенма спрашивает у Нене и Эму, как дела у Руи. Иногда просит дать ему трубку, и пусть отвечает он все также незаинтересованно, через три недели контакт "Цукаса" исчезает из черного списка на телефоне режиссера, и новый день Руи начинает с уведомлениями о сообщениях Тенмы. Не отвечает, но просматривает, и этого хватает. Двоим хватает. Параллельно с этим блондин закрывает историю с Наной, что проиграла суд, и теперь будет проводить ближайшие несколько лет в тюрьме. Заголовки об этом деле расходятся по интернету быстрее, чем другие новости, и в тот же вечер Тенма впервые получает от Руи сообщение: скриншот заголовка о выигранном деле и короткое "Поздравляю". Спустя еще неделю они начинают общаться чаще: Руи отвечает почти на все его сообщения и изредка сам начинает разговор. Блондин счастлив каждому "Погода сегодня была не очень..." или "Цветы на подоконнике распустились, наконец-то", и начинает спокойнее засыпать, зная, что дистанция между ними постепенно сокращается. Летом Руи приглашает Цукасу на свой день рождения: небольшая вечеринка в уютном кафе на краю города, и Тенма ждет этого дня, отсчитывая часы до их встречи. Он выбирает подарок с трепетом, ведь это — слишком важно, чтобы облажаться. На празднике он дарит его последним — коробочка с комплектом украшений: сережка в виде пузырька, в котором переливаются разными цветами осенние листья, и аккуратная подвеска в виде мордочки лисенка. Руи трясущимися руками прячет коробку в карман и скрывается в туалете — Тенма идет следом, и видит парня в слезах. Ничего не говорит: раскрывает руки, и окутывает объятиями, помогая выплакаться. Позже они вернутся на празднование, вечером разъедутся по домам, а на утро Эму пришлет Тенме фото, на котором Руи в подаренном ему комплекте украшений. Через полгода Руи зовет его в гости: они до самой ночи смотрят какие-то комедии, громко смеются и едят самые разные закуски, пьют какао и до утра разговаривают о делах в индустрии развлечений. Утром Цукаса просыпается от едва не забытого запаха завтрака, приготовленного Руи. В обед Тенма уезжает, но в этот раз они договариваются о новой встрече. В парке. Через неделю. Под припорошенными снегом деревьями Камиширо позволяет взять себя за руку: смущенно прячет взгляд, но Тенма не задает вопросов — не торопит, не просит чего-то сам. Просто наслаждается родным смехом, теплыми улыбками и не менее теплой ладонью в своей руке. На следующей прогулке они вместе валяются в сугробе. А после третьей Цукаса целует Руи у двери в его квартиру — едва касаясь, оставляет нежный, но быстрый поцелуй на губах любимого. Камиширо улыбается, и в его глазах в единое целое собираются осколки сердца. Еще через месяц Тенма предлагает им попробовать снова. Руи соглашается, но не спешит съезжаться или позволять слишком многое: они ходят на свидание, постоянно общаются и ходят друг к другу в гости. Спустя три недели, в ответ на новую сплетню, Цукаса делает официальное заявление о том, что состоит в отношениях с Руи, полностью ломая давно треснувший образ ловеласного холостяка. В тот вечер в их квартиру возвращается Камиширо, и они впервые за последние месяцы проводят ночь в одной кровати, не выпуская друг друга из объятий. На следующий день рейтинг Цукасы падает, но это не так значимо как то, что Руи обещает переехать к ним. Возвращается домой. Цукаса со слезами на глазах и глупой улыбкой отдает его ключи. Руи мягко целует его, и спустя неделю снова начинает называть их квартиру своим домом. Через год актер делает ему предложение. Еще через полгода — они играют свадьбу. И больше никогда не отпускают друг друга.