Отсутствие

Если уж начинать распутывать этот клубок, то во всём была виновата картина. Анькина картина гуашевыми красками, на которой был нарисован наш старый дом. Анька сказала, что когда-то потом мы все будем по нему скучать, и мы промолчали, тем самым выражая скорее согласие, чем несогласие, а на следующий день папа купил раму и вставил в нее картину. Так вот, эта картина ни с того, ни с сего упала со стены, приземлившись на спинку дивана. Я вышла на шум, пошла возвращать её на место, но запнулась о кошачий мячик, он покатился, гремя бубенчиками, кошка бросилась к нему, я наступила на кошку, свалилась на диван, больно оцарапав руку о его край, а злополучная картина упала за диван, потому что, падая, я его немного сдвинула. Я отодвинула диван, достала картину – рама треснула, ударившись об пол - и пошла за пластырем. Доставая аптечку из шкафа, я вспомнила, что где-то в этом же шкафу, кажется, на антресольной полке, лежит суперклей, и им можно заклеить раму. Идти за стремянкой не хотелось, и я залезла на подлокотник кресла, открыла дверцу верхней секции и, запрокинув голову, стала искать клей, ругаясь на того, кто его так далеко и неудобно засунул (вполне возможно, что это была я сама). Вроде бы разглядев край тюбика, я всё также балансируя на подлокотнике, отодвинула какую-то книгу, его загораживающую, и, конечно, в этот момент книга рухнула с полки на пол. Книга оказалась альбомом с фотографиями, несколько снимков, просто вложенных россыпью внутрь, рассыпались по полу. Я, вздохнув, села их собирать. Я не собиралась их разглядывать, но взгляд сам упал на фото, где я, закутанная в шерстяной плед, словно бабочка в кокон, полусидя спала на кровати, а рядом сидел Митя, положив голову мне на макушку. Я тепло улыбнулась – я помнила этот момент. У нас дома всегда было холодно – отопление то и дело отключали – и мы ходили замотанные, клацая зубами. Это как раз был такой день – без отопления. Мне надо было растягиваться перед соревнованиями, но на холодные мышцы нельзя – я хорошо помнила Дарину, прихрамывавшую от травмы связок. Прыгать, бегать не хотелось совершенно – холод парализует, замедляет движения. И я закуталась по самую шею в плед, села на кровать, дыша в край, отчего он намокал, но мне это нравилось. Я осталась в этом шерстяном коконе, даже когда ноги согрелись, уж очень сладкой была эта тёплая неподвижность. Митя вошёл в комнату, когда я уже задремала, как потом выяснилось, тихонько хохотнул в кулак, подсел рядом, положил голову мне на макушку и дурашливо улыбнулся, изображая расслабленный отдых. Но я-то не видела его дурацкой улыбки, я просто чувствовала его рядом с собой, размякла ещё больше и прижалась к нему. Мало-по-малу придурочная улыбка ушла с Митькиного лица, сменившись нежной, наверное, он тоже на мгновенье провалился в это неподвижное безвременье, закрыв глаза. Такими нас и сфотографировала тетя Галя, зайдя в комнату в нужную секунду. Я положила фото за обложку альбома и взяла следующее, слегка подняв брови в удивлении. На нём я сплю, завернувшись в плед после экзаменов. И плед другой, и обои, и кровать – только комната та же, и поза фантастически такая же. И Мити нет. Холод у нас в доме не уходил долго, кажется, даже на улице было теплее. Во всяком случае, я вообще не помню, чтобы мы замерзали на прогулках. Но взяв следующее фото, я вспомнила, что однажды всё-таки был случай. Загулялась я так, что ноги замерзли до состояния полной нечувствительности, домой я скорее приковыляла, чем пришла. Стянула ботинки руками, ноги слушались плохо. Споткнулась, проходя в комнату. - Мииить…, - испуганно крикнула я в сторону комнаты, - Я свои ноги не чувствую… Митя не торопился, я поковыляла на звук клавиш клавиатуры, Митька оглянулся, ахнул, подлетел ко мне, начал стягивать намокшую от снега одежду, ругаясь. Я даже не огрызалась, он меня пугал так же, как и боль в замерзших ногах. - Да ты ледяная вся! – ругался Митя, щипая за ноги. - Бооольно, - хныкала я, но не отползала. С ним было не так страшно. Митька натянул на меня толстые шерстяные гольфы – бабушкины, он их первыми из шкафа вытянул – и на руках перенёс к батарее – в тот день у нас отопление было. - Стоять можешь? Я испуганно кивнула. Боль постепенно ушла, сменившись оттаявшим покалыванием, потом просто теплом, потом обжигающим теплом. За окном падал снег. В этих шерстяных гольфах и свитере чуть ли не до коленок (на вырост), греющуюся у батареи, меня и сфотографировала мама, пришедшая с работы. Уж очень её насмешил мой несуразный вид. «Прям как сиротка с улицы» - потом со смехом рассказывала она папе. Митя в кадр попал случайно – сгорбившийся у компьютера, не смотревший ни в мою, ни в мамину сторону. У этой же батареи и, как ни смешно, тоже в гольфах и свитере, но на этот раз по размеру и даже коротком, глядя в окно, я значительно позднее фотографировалась уже осознанно. Поочерёдно сгибая коленки, приподнимая волосы, вставая на носочки – ну красота же! Снимала Анька, и мы обе уже видели меня звездой на обложке глянцевого журнала. Мечты прервала мама, сказав немедленно прекращать, и добавила, что если хоть кто-нибудь ещё увидит эту порнографию, то она нам вкатит так… Как именно вкатит мы так и не узнали, потому что синхронно закивали, внешне лицемерно соглашаясь, а про себя страшно обижаясь на такое безжалостное разрушение мечты. Фотографии мы с Анькой потом всё равно проявили и тихонько подложили в альбом. Ну не пропадать же такой красоте! Одну из них я и подобрала с пола и положила к той, ранней, где Митька отогревал меня у батареи. Не так уж и много у нас с Митькой оказалось совместных фото. Я вгляделась повнимательнее в разбросанные снимки и выудила один из моих любимых. Зимнее фото, на фоне ёлки. Папа снимал нас перед моим утренником в садике: Митя в единственной целой, незашитой фланелевой рубашке, держит на плечах меня в костюме снежинки. Костюм шила мама из старой тюлевой занавески, и мы вместе с ней обшивали его по краям серебристым дождиком. Дождик кололся, но я улыбалась, Митя тоже улыбался и крепко держал меня за лодыжки, хотя его, наверное, тоже колол дождик у меня на юбке, и папа тоже улыбался, снимая нас, я хорошо помню. Потом в магазинах стали появляться новые яркие пластмассовые ёлочные игрушки, а потом гирлянды, которые не нужно разбирать полностью, если одна лампочка перегорела, и вышли из моды фотографии у новогодней елки. Только однажды тётя Галя предложила нам сфотографироваться, и мы оба неожиданно легко согласились. Митька встал сбоку от елки, тетя Галя щёлкнула его, я встала с другого бока, она сфотографировала меня. Потом мы с Митькой переглянулись, соглашаясь, что нам в голову пришла одна и та же мысль. Я сбегала за табуреткой, поставила её позади Митьки, встала на неё и оказалась выше елки. Я нагнулась, обнимая Митьку за плечи, и он мягко положил свои руки на мои. Мы улыбнулись в камеру. Я надеялась найти это фото, перебрала все разлетевшиеся по полу снимки, перелистала альбом. Не нашла. Не нашла ни нашей общей фотографии, где я встала на табуретку, ни Мити у ёлки. Только себя. Одну. Я достала уже убранные обратно в альбом фото и посмотрела на те, где есть Митька, и на те, где его нет, подумала о том, что нас никогда не снимали сквозь время нарочно: вот все эти фотографии где ты стоишь с букетом перед школой в первом классе, а потом во втором, а потом в пятом – нет их у нас. Только однажды, случайно, гуляя в парке, мама вспомнила, что уже фотографировала нас у этого скворечника и попросила встать для нового фото. Но Митя не вовремя отвернулся, и если не знать, что это он, то и не догадаешься – только край вязаной синей шапки с помпоном попал в кадр – Митька никогда её не любил. Я нашла в альбоме фото у скворечника, глядела на него, и мне очень хотелось, чтобы Митя повернулся. Посмотрел на маму, в объектив, в конце концов на меня. Чтобы он вышел с одной фотографии и, повзрослевший, вошёл в другую – лёг со мной к кокону из пледа и заснул, сел у компьютера, пока мы с Анькой снимаемся для глянцевого журнала, встал рядом со мной у ёлки… В глазах стало щипать и я отложила альбом. Сходила за стремянкой, убрала его обратно на антресоли, нашла клей и склеила треснувшую раму. Встав из-за стола, я почувствовала, как за спиной стоит Митя. Я знала, что он там, за правым плечом, смотрит на рисунок нашего старого дома. Мне очень хотелось обернуться, броситься к нему на шею, но я почему-то стояла неподвижно. А когда оцепенение прошло, за мной, разумеется, никого не оказалось. Я кинула кошке мячик с бубенчиками, она побежала за ним. Посмотрела на весну за окном. Снова кинула кошке бренчащий мячик, но второй раз она за ним не побежала. Вместо этого стала тереться о мои ноги, и я взяла её на руки, села на диван. Кошка мурлыкала у меня на коленях, а я гладила её и думала: «Что же мне теперь делать с этой пустотой за моим плечом»?