Внутри меня

За пределами тьмы и холода было кое-что еще, какое-то яркое размытое пятно, отголосок связи, тянувшей его на поверхность — туда, где жестокость жизни казалась невыносимой, туда, где боль становилась острее, туда, где ждали теплые объятия и ласковый голос — последняя защита от темноты. Это было похоже на нежность матери, на убаюкивающее спокойствие колыбели — во время войн клонов Энакину множество раз приходилось оказываться в бакта-камере, но никогда лечебная жидкость не ощущалась так заботливо, — это было всепрощающим поцелуем в лоб, отчаянной жаждой искупления, поиском пути к свету, потерянному и почти забытому. Все дни, на протяжении которых Энакин отчаянно метался в поисках ответа, все ночи, наполненные кошмарами, все воспоминания о горьких утратах ненадолго отступили на задний план. Плавая в вязкой жидкости, отделенный от эмоций и ощущений тонкой восстанавливающей мембраной, Энакин разумом медленно тянулся наружу и ждал, когда же наконец наступит боль. Он помнил ее — о, как много он помнил! — помнил Силу, наполняющую тело, помнил тяжелый запах смерти и легкость светового меча в руках. Помнил огонь, сражение на шатких платформах, приказ убить и жажду все разрушить; помнил ненависть, обжигающую сильнее мустафарской лавы, пузыри ожогов на коже, лопающиеся от жара, и жжение в глазах; помнил собственный крик и помнил боль. О, как много в нем было боли — и как сильно он хотел бы ее забыть. Теперь вокруг него не было огня, ненависть не пыталась вырваться наружу, надежно спрятанная за замком двух сомкнутых на груди теплых рук: кто-то обнимал его — Падме? Оби-Ван? — прижимался впалым животом к спине, носом нежно утыкался в затылок, будто плавая вместе с ним в бакта-камере, и эта двойственность ощущений казалась Энакину галлюцинацией страдающего разума, утешающим мороком, глупым механизмом самозащиты. Увы, снаружи его ждала лишь жестокая реальность поражения на Мустафаре: боль душевная, боль телесная, только боль и ничего больше. Оби-Ван предал его. Падме предала его. Если бы Энакин мог закричать, он бы сделал это, однако рассеянное сознание никак не желало возвращаться в тело. Энакин слабо чувствовал что-то вокруг себя — не прикосновения камня и металла, не уносящий его прочь поток прохладной жидкости, не многочисленные размытые силуэты медперсонала, но чью-то Силу, которая и превратилась для него в образ двух нежных рук. Сила держала его, ласково убаюкивая, приглушала эмоции, усмиряла жар ненависти, качала на волнах своей заботы, как мать качает детскую колыбель. Эта Сила была для него одновременно тьмой материнской утробы и светом долгожданного рождения, эта Сила хотела стать для него всем и одновременно все у него отбирала, заперев внутри себя и не позволяя освободиться. Энакин так много всего чувствовал, все те эмоции, не по-джедайски старательно лелеемые им на протяжении многих лет, и одновременно не чувствовал ничего — ничего, кроме всепоглощающей усталости и тоски. Как после пожара остаются обугленные развалины и плотный слой пепла, так и в Энакине остались лишь тлеющие угли. Любовь рухнула, ненависть погасла, у ярости кончился запал, надежда оказалась разорвана на куски, у веры в счастливое будущее подкосились шаткие опоры, жестокость исчерпала саму себя, жадность потеряла ориентир, ощущение безграничной свободы сузилось до жалкой клетки внутри чужих ребер — казалось, Энакин даже мог слышать стук двух сердец, одно внутри себя и одно снаружи. Энакин хотел проснуться и в то же время не просыпаться больше никогда. Противоречивые желания разрывали его на части, терзали измученную душу, требовали вырваться за пределы клетки, но Энакин не знал, что ждет его там, за этими пределами. Спасение? Освобождение от себя? Прощение всех грехов? Или же — новый виток отчаяния, новый круг порока, новые глубины тьмы, в которые он нырнет (и захлебнется ими навсегда). Во сне секунды тянулись дольше вечности, Энакин звал, и звал, и звал, отчаянно жаждая, чтобы руки разомкнулись и позволили ему окончательно утонуть. Он не был достоин обещанного прощения, он разрушил все вокруг себя, нарушил слово, предал всех, веря, что предали его, — о Сила, как много всего он сделал, как много последствий неправильных решений он на себя навлек, как много боли принесло его жалкое стремление быть счастливым. «Все в порядке, Энакин, — шептала Сила. Ее нежный материнский голос, в котором едва уловимым диссонансом смешивались знакомые женские и мужские ноты, медленно убаюкивал Энакина. — Искупления достоин каждый. Я исцелю тебя». «Мама?..» Энакин попытался вскинуть голову. Слова рвались с его губ, но ни одно из них так и не было произнесено. Отчаянное желание увидеть мать пронзило Энакина. «Мама!» Энакин распахнул глаза. Все его естество сотряслось во внезапной конвульсии и застыло. Бакта-камера, дыхательная маска на лице, крепления, надежно удерживающие разбитое тело, и почти непроницаемая темнота вокруг — нет, всего лишь полутьма, озаренная далекими огнями, к которой с трудом могло привыкнуть рассеянное зрение, — окружение казалось привычным и в то же время чудовищно незнакомым. А потом, долгое-долгое мгновение спустя, вернулась боль. Энакин чувствовал свербение под кожей там, где заживали многочисленные ожоги — они оказались не настолько чудовищны, как Энакин ожидал, падая без сил на берегу лавовой реки. Кто-то подобрал его? Кому он… Нет, неважно. Проблема была в другом: мощный удар светового меча начисто срубил его ноги, и из живых конечностей осталась только вовремя спасенная левая рука. Фантомная боль нарастала постепенно, накатывала снизу вверх, от черных имплантов на месте расплавленных коленей, через покрытый ожогами живот и пах, липким ужасом распространялась по груди и сжимала в тисках заполошно стучащее сердце. Энакин дрожал, лишенный поддержки в виде ненависти и гнева, и только боль сопровождала его на всем пути в реальный мир. Закрученные резкими движениями потоки бакта-жидкости преломляли свет, мешая рассмотреть окружение, и Энакин воззвал к Силе, пытаясь использовать ее вместо ненадежных органов чувств. Сила откликнулась, но слишком слабо и неправильно: смесь внутри Энакина состояла из обжигающего темного огня и знакомой прозрачной водяной прохлады, пыталась слиться в единый ком, вернуться в первородное состояние, но огонь Энакина сопротивлялся чужой прохладе, не желая угасать. Тогда Энакин решил вытолкнуть из себя посторонние примеси, вновь напитаться Тьмой, разрушить эту реберную клетку, раздавить второе сердце, самоуверенно решившее биться за него, — и не смог. Чужие объятия оказались сильнее его собственной воли, они подавили Энакина, сковали его нежностью, спеленали как младенца осязаемой заботой, держали его крепко, пытаясь любовью отогнать тьму — но ту, что оставалась внутри, вырвать не сумели. Энакин застыл на грани, не покинувший Тьму и не достигший Света, напитанный чужой любовью до самой последней клеточки и при этом продолжающий ее отрицать. Боль и ужас разрывали Энакина на части, он попытался рвануться вверх, освободиться, но тело подвело его — одна-единственная рука, что он мог сделать этой одной рукой, если даже Сила перестала откликаться на его зов? Внезапно чья-то Силовая хватка заставила Энакина замереть на одном месте и перестать суматошно барахтаться в бакта-камере, баламутя питательный раствор. Когда поднятые волны утихли, Энакин опустил взгляд и заметил чье-то лицо за пределами крепких прозрачных стенок. Запоздалые воспоминания о встроенной в дыхательную маску системе коммуникации всплыли в его голове, и Энакин, с шумным хрипом втянув воздух, наугад спросил: — Оби-Ван? Второе сердце откликнулось на его зов, забилось чаще, разгоняя по венам живительную Силу. Волна приятного тепла пробежалась по конечностям, выталкивая прочь ноющую боль, и только тогда Энакин понял, что эта «мембрана» вокруг него, эти «объятия» двух нежных рук — на самом деле плотный кокон Силы Оби-Вана, ловушка чужой заботы, в которой он оказался заперт и полностью отрезан от остального мира. Остатки ненависти вновь вспыхнули в Энакине. Ее жар больше не был таким же яростным, как на Мустафаре, не заставлял разрываться на части из-за противоречащих друг другу желаний, но Энакин не мог смириться с тем, что за один день, за одну битву у него отобрали почти все, кроме его жалкой никчемной жизни. — Оби-Ван! — закричал он и почувствовал, как ненависть, вместо того чтобы разрастаться, наоборот начала стремительно угасать, раздавленная грузом сожалений; как засвербело в груди от невыразимой боли и горькие слезы потекли из глаз, мгновенно растворяясь в лечебной жидкости. Все эти эмоциональные перепады наверняка чувствовал и Оби-Ван, внутри которого Энакин теперь был буквально заперт. Странное ощущение беззащитности охватило его, будто ослабшая связь мастера и падавана вновь превратилась в нерушимый поводок, в пуповину, затянутую на шее Энакина, — так ли себя чувствует ребенок, пытаясь в миг рождения освободиться от удерживающего его лона? Оби-Ван сделал шаг вперед и приложил ладонь к стенке бакта-камеры. — Мне очень жаль, Энакин, — сказал он, и через связь Силы просочилось немного искренней печали, тяжелой соленой каплей падая в такой же полный соли океан. — Мне очень жаль. Энакин не хотел открываться бывшему мастеру, хотел оттолкнуть его прочь за проявленную слабость, заставить забрать с собой причиненную боль и прекратить наконец эту пытку под названием «любовь», потому что, как и всегда, Энакин мог ей лишь отчаянно поддаться. — Не жалей меня, — глухо произнес он и закрыл глаза, не желая больше видеть Оби-Вана, но все равно продолжая его чувствовать. — Лучше с гордостью созерцай дело рук своих, Оби-Ван. Ты победил. Кокон Силы на мгновение сжался чуть сильнее, будто отвечая инстинктивной реакцией на удар, дрожь — своя ли, чужая ли? — охватила тело Энакина, волной фантомной боли хлынула по отсутствующим ногам и прошла. Увы, горячая всеобъемлющая любовь никуда не делась, ее хватка держала Энакина за горло, давила крепче, чем когда-либо могла сдавить — или раздавить — ненависть, и обратной стороной всей этой любви было бескрайнее, безграничное, безмерное горе. — Мне очень жаль, — повторил Оби-Ван, — но мы и так причинили слишком много зла. Прежде чем Энакин успел осмыслить услышанное или взбунтоваться, поток Силы мягко сдавил его разум, вызывая чувство сонливости, и в краткий миг перед погружением в сон Энакина охватил иррациональный ужас, ужас подлинной беспомощности: неужели так теперь будет всегда? Неужели до конца своих дней он окажется куклой в этих полных нежности (власти над ним), заботливых (терзающих), любящих (отвергающих) материнских (почему так) руках? Неужели… неужели они… Глядя на уснувшего Энакина, Оби-Ван отнял ладонь от поверхности бакта-камеры и тяжело вздохнул. Тернистый путь, на который он шагнул, казался невыносимо длинным и опасным, но ради Энакина Оби-Ван был готов его пройти.

***

Энакин пришел в себя на мягкой постели из белой медицинской ткани, не тревожившей трением все еще чувствительные ожоги. За ним никто не следил и в палате его никто не ждал, кроме безмолвного медицинского дроида и грустно посвистывавшего в своем углу R2, и в некотором роде это было умным решением со стороны тех, кто решил спрятать Энакина у себя и тайно вылечить. Увы, даже раскрой они нараспашку все двери, бывший джедай (а также военный преступник и массовый убийца) все равно не смог бы убежать. Протез правой руки после лечения в бакта-камере ему вернули, им же Энакин и откинул в сторону одеяло, пытаясь оценить собственное состояние, — а вот вместо ног по-прежнему оставались уродливые культи с черными вживленными имплантами на месте коленей, к которым должны были вскоре подсоединить новые механические ноги. Энакин зажмурился, чувствуя отвращение от такого себя, обезображенного и жалкого, разбитого, перекрученного, но все равно живого. Нижняя часть его тела была полностью покрыта уродливыми, медленно затягивающимися ожогами, — до прежнего состояния поврежденную плоть, похоже, не сможет восстановить даже бакта, и шрамы останутся с Энакином навсегда. Начиная от живота и до самой головы ожогов было намного меньше, огонь Мустафара успел только частично подкоптить верхнюю часть тела, заодно лишив и так скудных волос на торсе, бровей и подпортив густую шевелюру — ради удобства знаменитые скайуокерские кудри пришлось состричь, и теперь Энакин щеголял с короткой стрижкой, еще более уродливой, чем та, что была у него во время падаванства. Часть Энакина сожалела, что Оби-Ван успел его спасти — по крайней мере, спасти до того, как он оказался полностью обезображен. Было бы намного лучше, если бы от его прежнего лица остались только жалкие ошметки, а его личность растворилась в темной стороне Силы, упиваясь болью и отчаянием, на которые он сам себя обрек. Жаль, жаль, жаль, очень жаль, что Оби-Ван слишком сильно его любил, слишком сильно заботился о нем, чтобы бросить догорать на берегу лавовой реки и уйти. Но Сила решила так. Сила связала их сердца, слила их души, сплавила их тела огнем Мустафара — Энакин мельком увидел ожоги, оставшиеся на руках Оби-Вана, на тех самых руках, которые бережно несли его, стонущего от боли, до шаттла, — Сила заставила их быть друг с другом до самого конца и даже дольше, до тех пор, пока последние осколки мира окончательно не рухнут в пыль. Энакин не мог смириться с этим, любовь Оби-Вана жгла его, желание Оби-Вана помочь отравляло его, жажда Оби-Вана сделать все по-своему чудовищно напоминала его самого, его фирменное скайуокерское стремление к вечному контролю, и это было жалко. Да, действительно жалко. Они два самых жалких идиота в мире, потому что за два года не сумели толком поговорить. В итоге череда нелепых недоговорок привела их на Мустафар, орден джедаев рухнул, а Энакин… Что ж, он получил то, что заслужил. Энакин вновь прикрыл обезображенные культи одеялом и откинулся на подушку. Медицинский дроид помогал ему справиться со всеми физиологическими потребностями, даром, что дышать и есть Энакин был способен без посторонней помощи, ну а других причин вставать у «беспомощного инвалида» все равно не имелось. Он мог бы попробовать сбежать, но эта глупая мысль вызывала у Энакина лишь ироничную усмешку. Возможно, без ног он смог бы уползти — или зацепиться, например, тросом за R2, чтобы тот прокатил его с ветерком на больничной кровати по узким металлическим коридорам. Подобное приключение закончится через час или два максимум, а если не повезет и за соседним поворотом они встретят Оби-Вана, то еще быстрее. Связь держала его на коротком поводке, и чем дальше он был от мастера, тем быстрее задыхался, теряя способность использовать те жалкие крохи Силы, что еще теплились внутри него. Энакин пытался разорвать связь, пробиться через купол ребер, вырваться из чужих объятий, но разве слабые удары неокрепших младенческих кулачков могли сделать что-то против непреодолимой преграды, которой стал для него Оби-Ван? Энакину не нравилась ассоциация с младенцем и материнской утробой, преследовавшая его с самого первого пробуждения в бакта-камере, однако других, более правильных слов он не находил. Он был заперт внутри Оби-Вана — не физически, как настоящий ребенок, но духовно. Оби-Ван защищал его от тьмы, стремительно разъедавшей наполненный эмоциями разум, от тьмы, которую Энакин с подачи Палпатина научился щедро черпать извне, но пока не властвовать над нею. Однако спокойная светлая Сила, которую Оби-Ван передавал через связь, не желала поддаваться Энакину — или, быть может, он сам не хотел принимать ее, отказываясь от возможности вернуть все на круги своя и освободиться. Энакин прикрыл глаза, вслушиваясь в механическое посвистывание R2 — вот уж кто точно чувствовал себя абсолютно не обремененным обстоятельствами, — и попытался мысленно прощупать кокон Силы, сдавливавший его тело. На этот раз он не бил, Энакин уже понял тщетность подобных попыток, — сейчас он просто медленно вел рукой вдоль трепещущих теплых стенок и пытался понять, как именно Оби-Ван сделал то, что сделал. «Может быть, — думал он, вслушиваясь в асинхронное биение сердец, — может быть, если я достаточно постараюсь, то смогу поглотить Оби-Вана изнутри. Выпью его досуха, влезу в его шкуру как паразит, сделаю его полностью своим, и тогда…» — Тебе стоит меньше думать о глупостях, Энакин, — произнес Оби-Ван, встав около больничной кровати, — и больше сосредоточиться на выздоровлении. Он шел медленно и спокойно, не скрываясь ни от дроидов, ни от бывшего падавана, однако Энакин, сосредоточенный на собственных мыслях, все равно упустил его. Обратив на учителя взгляд пугающих желтых глаз — напоминание о пути, на который он шагнул почти добровольно, — Энакин заметил сперва слабый румянец на скулах Оби-Вана и только затем — довольно объемный сверток в его руках. — Давно не виделись, Оби-Ван, — кивнул Энакин. Его спокойствие не было наигранным, ненависть без подпитки быстро превратилась в тлеющие угли, однако при виде светового меча на поясе мастера слабая вспышка фантомной боли все равно пронзила его конечности. Этот страх беспомощности, ужас неконтролируемого падения будет еще долго преследовать его, откликаясь через приступы боли днем и невыносимые кошмары ночью. — Похоже, сенатор прислал мне подарок на день рождения, — ухмыльнулся Энакин, указав подбородком в сторону свертка, а затем как бы невзначай спросил: — Не подашь бедному инвалиду руку помощи? Он протянул вверх левую ладонь, сам продолжая лежать на подушке, и Оби-Вану оставалось только со вздохом смирения положить сверток на пол и помочь Энакину приподняться над кроватью. Откинув одеяло в сторону, Оби-Ван скользнул взглядом по обезображенному ожогами телу в короткой ночной рубашке, и его пальцы на мгновение сжались крепче на чувствительной коже единственной живой руки падавана. — Будь нежнее, — попросил Энакин, чуть поморщившись. — Пусть хотя бы этим ты напомнишь мою настоящую мать. Энакин почувствовал, как смущение яркой вспышкой прошло через их связь — Оби-Ван тоже не был рад, как сложилась нынешняя ситуация, — однако после мига язвительного веселья на него вновь нахлынула апатия. Все это слишком бессмысленно, слишком пусто — к чему дразнить глупого учителя, если не испытываешь от этого никакого удовольствия? Оби-Ван помог Энакину осторожно пересесть на край кровати и опустился на колени подле него, осматривая культи и вживленные в них стыковые импланты. Им повезло, что никому не взбрело в голову отследить цель производства двух протезов ног по индивидуальному заказу и доложить об этом ситхскому императору недавно провозглашенной Галактической Империи. К счастью, сенатор Органа, на время приютивший двух знакомых джедаев (теперь уже определенно бывших джедаев), при помощи очаровательной и мудрой жены разобрался со всеми сопутствующими проблемами, выделил беглецам укромное убежище и даже организовал доставку протезов на Альдераан. Сейчас эти самые протезы лежали около кровати, ожидая момента подключения, и Оби-Ван, глядя на две дюрасталевые ноги, заполненные синтетическими нервными волокнами, не мог не чувствовать сожаление за свое поспешное решение «наказать» Энакина на Мустафаре. — И кто теперь думает о глупостях? — Энакин, едва удержавшись от того, чтобы закатить глаза, положил руку на макушку Оби-Вана и дернул его за волосы, призывая поторопиться. — Похоже, что мы оба, — ответил Оби-Ван в ответ на пришедший по связи яркий образ того, как его собственные волосы лежали под пальцами Энакина, и наконец полностью распахнул сверток. Определив, где левая нога, а где правая, Оби-Ван осмотрел места стыка в имплантах и с отработанной точностью подключил обе конечности. Энакин вздрогнул из-за внезапной вспышки фантомной боли и, переждав момент подключения нейронного интерфейса, попытался осторожно пошевелить механическими пальцами. Однако, несмотря на многолетний опыт использования дюрасталевой руки, Энакин почему-то не сумел с первого раза справиться с новыми конечностями. Вместо простого движения стопой в итоге сработал коленный рефлекс, стремительной вспышкой выпрямляя ногу вверх, однако черно-золотая ступня была без труда остановлена ладонью Оби-Вана, не дав удару достигнуть цели. — Ты хорошо притворяешься, — приподнял бровь Оби-Ван и крепко сжал механическую лодыжку, — для «бедного инвалида», по крайней мере. Энакин чувствовал его прикосновения, синтетические нейроны как всегда превосходно выполняли свою работу, однако напуганный недавними потерями мозг добавлял к этим мягким касаниям острые уколы фантомной боли. Энакин видел свои новые механические ноги, там точно ничего не могло болеть, но каждый раз, когда пальцы Оби-Вана задевали очередную точку, соединенную с фальшивой нервной сетью, в памяти вновь и вновь всплывали воспоминания о горячей лаве, гулких ударах светового меча, огне, в котором плавилось все вокруг, и бесконечной непрекращающейся боли. — Остановись, — попросил Энакин. Он почти дрожал, прикосновения Оби-Вана казались ему невыносимой пыткой, даже если все происходило лишь в его голове. Оби-Ван замер и отнял руку, позволив Энакину опустить черно-золотые ступни на прохладный белый пол. Он знал, не мог не знать, что Энакин сейчас чувствует, знал, как много боли, физической и душевной, причиняют Энакину его (не)осторожные попытки сблизиться после того, что он натворил, что они оба натворили, но тогда почему?.. Почему ему хотелось вновь сделать Энакину больно, а затем прижать к себе, чтобы нежно и бережно обнять? Оби-Ван, напуганный собственными странными желаниями, поднял опустевший сверток и торопливо встал. Он старался не пропускать через связь лишние эмоции, продолжал окутывать Энакина заботой и любовью — они так ужасно жгли, жгли, жгли, — однако, казалось, делал своим стремлением помочь только хуже. — Я вернусь позже, — сказал он, даже не пытаясь как-нибудь замаскировать позорное бегство. — Позови меня, если что-нибудь случится. Раздвижные двери закрылись за спиной Оби-Вана с тихим шелестом, и Энакин судорожно вздохнул. Он тоже почувствовал это — тьму, которая едким жалом проникла через их связь, острыми зубами впилась в остатки обожженной плоти, осквернила чистоту самопровозглашенной связи матери и ребенка, сковывавшую их по вине Оби-Вана. Тьма вывернула чувства наизнанку, извратила нежность, исказила саму суть материнства — даже крошечной ее капли, которую хранил внутри себя Энакин, оказалось достаточно, чтобы все испортить. Но собирался ли Энакин отказываться от тьмы? Почему-то казалось, что любовь Оби-Вана была намного, намного ее страшнее.

***

Энакин медленно привыкал к новым ногам, учился заново ходить, заново смотреть на себя в зеркало без отвращения, да и жить, в общем-то, заново тоже. Эта сила, эта гибкость, это гармоничное изящество металла и синтетических волокон во много раз превосходили родные конечности из плоти и крови, однако не зря еще три года назад магистры из совета джедаев поставили под сомнение сохранение человечности Энакина, хотя он потерял только половину одной руки. Кем он станет, если продолжит и дальше заменять тело механическими частями? Останется ли в нем что-нибудь от прежнего Энакина, или «прежний Энакин» на самом деле давно мертв? Умер еще там, на Мустафаре, подле плачущей от горя жены и скорбящего наставника. Умер, расплавленный в лаве, уничтоженный, растерзанный в клочья собственным честолюбием и высокомерной верой в Избранность. Энакин замер, так и не сделав новый шаг, и прикрыл глаза. Резко выдохнул, стараясь не морщиться лишний раз от боли. Бакта заживила почти все, что смогла, вытравила из него остатки чужеродного огня, однако нижняя половина тела все равно выглядела как подгоревший в руках неумелого повара стейк — темная Сила внутри Энакина обладала естественным сопротивлением практически ко всем видам лечения, и это казалось действительно подходящим наказанием для человека, который на миг возомнил себя богом. Наверное, ему повезло, раз на верхней половине тела остались только едва заметные шрамы. Закутавшись в плотный джедайский плащ и открыв лицо, он все еще мог притвориться, что ничего не произошло и никакой тьмы, никакого огня, никакой боли, конечно же, не было. Мог притвориться, что одумался и вернулся к свету, желая посвятить все силы исправлению ошибок… Мог бы, да. Кто-нибудь другой, но не Энакин. Оби-Ван мягко коснулся его плеча, помогая поддерживать равновесие. Вот уж кто точно, подумал Энакин, сможет показать настоящий мастер-класс по притворству. — Твоя категоричность разочаровывает меня, — Оби-Ван покачал головой. — Падме верила, что ты еще способен вернуться к свету, и я верю в тебя тоже. Камешки на дорожке впивались в сапоги и металлические ступни, но слабый дискомфорт, причиненный ими, терялся на фоне остальных проблем. Энакин и Оби-Ван неторопливо прогуливались по небольшому внутреннему саду во дворце Альдеры — маленькая уступка со стороны четы Органа, последний жест доброжелательности перед тем, как джедаям придется улететь, — однако беседа никак не желала складываться. — А Падме хотела бы, чтобы наши дети росли в приемной семье, вдалеке от остального мира? — Энакин поджал губы, внезапно осознав, что ответ на этот вопрос он может дать и сам. Нет, она не хотела. Но да, она была к этому готова, вступая с Энакином в тайный брак. Одной из причин, по которой Энакин так яростно жаждал разрушить устоявшийся порядок, было простое человеческое желание добиться счастья для своих детей, однако, увы, все они: и ситхи, и джедаи, и клоны, и простые жители, втянутые в войну, — оказались лишь маленькими фигурками в чужой большой игре. — Боюсь, что в своей новой семье малышка Лея как раз-таки окажется на передовой. Оби-Ван вздохнул и крепче сжал плечо Энакина. Хотя порой его посещали мысли о том, чтобы спрятаться на какой-нибудь отдаленной планете и лично заняться воспитанием близнецов, он хорошо понимал, что эти глупые мечты настолько же невыполнимы, как и желание Энакина прожить тихую мирную жизнь с Падме. Услышав отголоски мыслей Оби-Вана, Энакин горько усмехнулся. — Похоже, ты твердо уверен в том, что сможешь заменить мне одновременно и жену, и мать, да, мой дорогой мастер? — Мои мысли — это только мои мысли, Энакин, — Оби-Ван не стал отрицать желание стать к Энакину ближе. Намного ближе, чем они уже были. Учитель и ученик, боевые товарищи, братья не по крови, но по духу — за долгие десять с лишним лет они успели сблизиться так сильно, что на фоне их связи любовь Энакина и Падме казалась лишь маленьким трепещущим огоньком, тлеющим фитильком в долгой-долгой ночи, который однажды все равно погаснет. — Много ты знаешь о моей любви, — раздраженно произнес Энакин. — Зато я хорошо знаю о своей, — парировал Оби-Ван. Их роли внезапно переменились. Теперь Оби-Ван был тем, кто проталкивал собственную волю, давил, кромсал, желая наконец подчинить себе. Он мог оправдаться тем, что поступал из благих намерений, указать на яркий свет внутри себя и тьму внутри Энакина, но, пожалуй, стоило признать: цвет Силы или глаз в их ситуации больше не был достоверным показателем. — Ты раздражаешь, мастер. Энакин резко повернулся к Оби-Вану и посмотрел ему в лицо. Взгляды пересеклись, колкие, острые, переполненные одной эмоцией на двоих. — Я ненавижу тебя. — Энакин сжал кулак, с сожалением отмечая, что все еще не может использовать Силу. Ему так сильно хотелось раздавить это невыносимо прекрасное лицо Оби-Вана… — И, будь ты проклят, все равно тебя люблю. Ты знаешь и это тоже, верно? Сердце Энакина дрогнуло, сбилось на мгновение, и второе сердце тут же подхватило новый ритм. — В мире, где у меня не осталось больше ничего, — признание давалось Энакину с некоторым трудом, однако мысли и слова, крутившиеся в голове на протяжении дней, недель, месяцев и даже лет, требовали выхода, — ты, Оби-Ван, последний, за кого я могу ухватиться. И я… я клянусь… — Энакин? Энакин моргнул, освобождаясь от неожиданно нахлынувшего видения, и посмотрел на Оби-Вана. Они замерли посреди узкой дорожки в глубине дворцового сада, окруженные пышной зеленью, в месте, где их точно никто не мог увидеть, и только далекое пение птиц и шуршание листвы на ветру нарушало тишину. Энакин безмолвно заглянул в глубокие голубые глаза Оби-Вана, полные одновременно любопытства и искреннего беспокойства, и вздохнул, не понимая, как теперь отделить правду ото лжи. — Я… Нет, все в порядке. Я просто немного оступился. Оби-Ван кивнул ему и, разжав пальцы и разорвав поддерживающий контакт, сделал осторожный шаг назад. Дрожь прошла по телу Энакина, однако он заставил себя не тянуться за новым прикосновением. — Идем. Нам осталось совсем чуть-чуть.

***

— Как они? Энакин смотрел на два маленьких трепещущих комочка, посапывавших в послеродовых камерах-колыбелях, и не мог поверить, что это его собственные дети. Чувство глубокой привязанности смешивалось в нем с обидой и толикой разочарования: и вот ради этого… ради этих двух крошечных существ он пожертвовал жизнью Падме, жизнями миллионов людей и даже своей собственной жизнью? Но стоило ли оно того? — С ними все хорошо, — ответил Оби-Ван, закончив просматривать информацию на датападе и вернув его сенатору. Энакин старался не обращать внимания на то, с какой подозрительностью и недоверием на него смотрел всегда мягкий в общении Бейл Органа. — К счастью, срок был подходящий, и малыши родились уже доношенными. Энакин кивнул и вновь посмотрел на младенцев. Даже ограниченный из-за Оби-Вана в связи с Силой, он все равно ощущал, как слабый теплый поток связывал сердца детей с его собственным. Еще одна нить, которая должна помочь ему удержаться на плаву и не рухнуть в бездну тьмы, если только он не отчается окончательно. Затем к Энакину пришла вторая мысль — мысль о расставании. — Что если я не смогу отпустить их? — спросил Энакин, не до конца понимая, готов ли он на долгие годы отказаться от связи с детьми ради того, чтобы они выросли в любви и безопасности, которые падший джедай уж точно не мог им предоставить. — Ты ведь знаешь, терпение никогда не было в списке моих добродетелей. Органа пробормотал что-то вроде «А была ли у вас хоть одна добродетель, генерал Скайуокер?» и, объяснившись внезапными неотложными делами, извинился и покинул импровизированный роддом. Оби-Ван проводил его удаляющуюся спину усталым взглядом и повернулся к Энакину. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я и так сковал тебя по рукам и ногам, пытаясь уничтожить угрозу, но не убивать собственноручно. Если однажды ты решишь довести начатое до конца, — Оби-Ван указал сперва на грудь Энакина, а затем на свою грудь, — я уже вряд ли смогу тебя остановить. Энакин криво усмехнулся. Он даже не мог назвать слова Оби-Вана дешевой и тщетной манипуляцией, потому что на самом деле мастер не пытался его ни к чему подталкивать. День или два назад, может быть, этот разговор прошел бы по-другому, заставил бы Энакина прийти к другим выводам или последовать другим путем, однако сейчас, когда он уже принял решение, мало что могло его поколебать. Энакин протянул левую руку и мягко провел пальцами по крошечным мимическим морщинкам, испещрившим все еще красивое, но уже немолодое лицо Оби-Вана. Эта небольшая ласка была одновременно его ответом и обещанием. Оби-Ван вздрогнул, но не отстранился. Тьма жалила их обоих, пускала корни на благодатной почве связи двух потерянных в реке времени существ, рассеивала яркий свет, вымарывая до тусклого серого цвета, и вырваться из ее хватки казалось невозможным. Единственный выход — искупить грехи смертью. Или жить. Жить до самого конца, пока не рухнет последний осколок мира. — Помнишь, на Мустафаре я говорил о том, чтобы вместе править Галактической Империей? — спросил Энакин. Оби-Ван закатил глаза. Он уже знал, что хотел сказать Энакин, но подыграть все равно следовало. — Я слышал, то же самое ты предлагал и Падме. Что хорошего в глупой тирании и вечном страхе за свою жизнь? Энакин пожал плечами. — Я был ослеплен обещанием могущества и вечной жизни, предложенными Палпатином. Честно говоря, в тот момент я не думал о том, что любая большая власть влечет за собой не меньшую ответственность. За время войн клонов Энакин успел вдоволь хлебнуть горя, принесенного его новой генеральской должностью, но между «сражаться как маленький винтик в большой войне» и «иметь достаточно силы, чтобы единственным движением руки раздавить планету», по его мнению, была большая разница. Увы, на одном лишь фундаменте из страха и фанатичного поклонения не выстроишь новый прекрасный мир. — Но глядя на своих новорожденных детей, — Энакин на мгновение повернулся, чтобы взглянуть на колыбели, а затем вновь посмотрел на Оби-Вана, — я вдруг подумал, что этим малышам уж точно нет никакого дела до того, кто сидит на троне империи — или существует ли империя вовсе. Сейчас они просто хотят есть, спать, плакать и регулярно испражняться. Оби-Ван кашлянул, смущенный очевидным намеком на недавнее состояние Энакина, когда без посторонней помощи тот не мог практически ничего сделать. — Все эти империи нужны взрослым, которые прикрываются словами про «всеобщее благо», ровно как и нейтралитет — выбор людей, которые не способны взять на себя ответственность за собственные действия, — Энакин твердо выразил позицию, показал, что ему не нравятся обе стороны конфликта, и Оби-Ван знал, что у этих слов существовало неочевидное продолжение: «Я предпочитаю не бежать, поворачиваясь к врагу спиной, а брать все в свои руки и встречать удары судьбы лицом к лицу». Наверное, если бы не Энакин, Оби-Ван выбрал бы первый путь. Путь позорного бегства. Энакин шагнул ближе, становясь почти вплотную к Оби-Вану. Обе его руки теперь сжимали плечи учителя, и безграничная решимость наполняла сформировавшуюся между ними болезненную связь. Желание бороться, желание идти вперед — и желание любить тоже. Энакин не мог полностью отказаться от ненависти, однако он мог разрешить себе чувствовать что-то еще, что-то более глубокое и чистое, не испорченной (пока что) тьмой. Эту любовь ему показала Падме. Эту любовь ему показал Оби-Ван. Энакин не хотел предавать их чувства так же легко, как, казалось, однажды был предан он сам. — Ох, Энакин… — пробормотал Оби-Ван и подался вперед, мягко обнимая Энакина. Прикосновения обжигали, тьма колкими иглами рвалась наружу через связь, но в этой горечи и жажде не было обмана. Они были честными и прямолинейными, как удар под дых, они были простыми и откровенными, размазывая своей болезненной искренностью на раз-два. Оби-Вану пришлось признать, что из них двоих в итоге сломался только он сам — а Энакин, даже потеряв путеводный свет, вслепую нащупал новый путь, и не так уж важно теперь, правильный он или неправильный. Энакин шел по лавовым камням, сгорая с каждым шагом, и Оби-Ван боялся, что своей попыткой защитить его взял на себя слишком много. Энакин горел — и Оби-Ван горел тоже. Энакин сражался — Оби-Ван медленно отступал. Энакин был всем, а Оби-Ван попытался заключить целую вселенную в клетку. — Не думай об этом, — прошептал Энакин, проведя ладонью по спине Оби-Вана, и прижался щекой к его теплому живому телу. Вслушиваясь в учащенное биение пульса, Энакин пытался последовать собственному совету и отбросить в сторону лишние мысли, однако непрошенные воспоминания всплывали в памяти вновь и вновь. С каждой механической частью теряется все больше человечности, верно? Раньше Энакину это казалось полной глупостью, да и сейчас, честно говоря, тоже. Но если — Энакин осторожно сжал пальцы левой руки, чувствуя, как по обожженной плоти, через вены и белые шрамы, медленно растекается похожая на лаву Сила — если он не сумеет освободиться… Тогда им будем достаточно одного сердца на двоих.