Приятная боль

Суеверия — наверное, то, что капитан «Испаньолы» ненавидел и презирал всей своей душой. Он считал, что всё это лишь пережиток прошлого, который и нужно было оставить где-то на страничках истории, потому он совсем не боялся выходить в море в пятницу, свистеть на корабле не в ту сторону и не боялся неодобрительных взглядов или даже испуганных воплей команды. Он на них лишь недовольно хмыкал, то и дело бурчал под нос: «Ну и дураки же». Но одной приметы капитан всё же боялся больше смерти, ведь знал, что та, в отличие от своих собратьев, непременно рано или поздно да заявит о себе, и имя ей было «соулмейты». Это проклятое суеверие было правдиво, ведь все видели, как на ком-то внезапно могли появиться свежие раны, которые по каким-то магическим причинам могли не затягиваться, отчего вскоре человек умирал. Потому по преданию народов и Библии, связанные нитями судьбы люди были настолько запутаны между собой, что когда ранился один, второй тоже получал точно такую же травму, но если кто-то из них умирал, последнего вскоре ждала та же участь, конечно же, если смерть была не от старости. Кажется, это единственное, что не могло остановить это проклятие. Да, Александр был уверен, что это проклятие, появлявшееся, когда человеку исполнялось восемнадцать лет, и хоть Александр никогда и не признавал этого, но он действительно боялся этого явления, ведь не хотел из-за какой-то дуры или дурака умереть в страшных муках. А от рассказов доктора о том, как люди внезапно сгорали заживо, и даже обливание водой не могло им как-то помочь, и те горели, пока от них не оставался лишь прах, стыла в жилах кровь даже у самых смелых людей, да и не верить тому было глупо, ведь доказательство в виде огромного шрама на лице развевало все сомнения. Правда, когда заходил сквайр, дабы проверить, отчего команда начала то и дело вскрикивать от ужаса, весь страх пропадал из-за наличия такого же шрама на лице Трелони, пока доктор лишь стыдливо закрывал красное от стыда лицо. Хоть однополые браки всё так же запрещены и карались повешеньем, невезучих однополых соулмейтов начинали называть «друзьями или подругами по несчастью», и церковь тех к браку между собой не принуждала, в отличие от разнополых. Временами Смоллетт ловил себя на желании помолиться на эту неудачу, дабы не пришлось становиться какой-то незнакомке мужем.

***

Утро, солнце только начинало подниматься будто бы из морской глади, окрашивая тёмное синее небо в яркие цвета, но всё ещё было сумрачно. Смоллетт стоял на палубе, чувствуя, как морской бриз то и дело залезает ему в ноздри, щекоча их, желая спровоцировать его на чихание, но капитану всё же удалось не поддаться влиянию ветра, потому выражение лица было слегка нахмуренным из-за очередных беспокойств, к которым ещё как невовремя прибавилось предательство почти всей команды, будто желая окончательно довести мужчину. Потому Александр старался хоть немного привести мысли в порядок, смотря на то, как солнце медленно, но верно поднимается ввысь, чувствуя, как ветер теперь уже будто бы пытается снести его парик, слушать, как волны разбиваются о борта корабля, а вдалеке кричат надоедливые чайки, оповещая собой о большой земле. Но вдруг что-то нарушило, казалось бы, идеальную меланхолию мужчины, чьи-то местами неуклюжие и неловкие шаги по скрипучим доскам заставили капитана повернуться, дабы увидеть знакомые, чем-то напоминающие мужчине щенячьи, глаза. Абрахам молча стоял, не решаясь сделать и шаг вперед к капитану, то и дело вытирал свои потные и грубые ладони об свои штаны или же теребил усы, которые заметно отрасли за несколько недель долгого и изнурительного плаванья. Со своей короткой стрижкой, которая тем не менее немного лезла в его щенячьи глаза и отросшими усами, Абрахаму имел на редкость очаровательно-дурацкий вид, потому Смоллетт, хмыкнув и приподняв свою тёмную бровь, нарушив тишину, спросил: — Да, мистер Абрахам? — голос Александра, как всегда, был сух, но теперь ещё и казался уставшим. — А? Н-ничего, капитан, ничего, просто я, понимаете, — Грей то и дело отводил взгляд в сторону, не зная, что и сказать. — Шатаетесь по палубе без дела? — на секунду усмехнулся капитан, но вскорее эта усмешка пропала с его лица, придавая ему вновь серьезный вид. Со стороны Абрахам был похож на нашкодившего мальчишку, которого теперь отчитывал учитель. — Нет, что вы, почему же сразу без дела, капитан? — Абрахам подошел чуть ближе, потирая свои уже немного замёрзшие холодные руки. — Я заметил, что вы какой-то хмурый в последнее время. — А что мне ржать, как укушенная лошадь? — фыркнул Александр, отворачивая свою голову в сторону. — Что вы! — воскликнул мужчина, смотря на того с выпученными глазами, от чего Грей теперь походил не на мальчишку, а на собаку, которая нагадила на ковёр и теперь вымаливала у хозяина прощение. — Просто вы такой нервный, срываетесь то и дело на всех! Может, расскажете, что стряслось, а я бы вам помог как-нибудь. — Да как ты мне поможешь, выродок ты этакий? — спросил мужчина, потирая свои глаза, чуствуя легкую боль в пальцах, и мысленно удивляясь тому, что Абрахам совсем не обижался на его оскорбления. — Да хоть как-то хочу вам помочь, — Абрахам подошел ещё ближе, отчего заметивший это Смоллетт начал пятиться назад, как испуганный заяц. — Я бы очень хотел помочь! Вы мне очень дороги, капитан, как хозяин для своей собаки дороги! — восклицал мужчина, подходя к тому всё ближе и ближе. — Да не нужна мне какая-то шав… — не успел Смоллетт и договорить, как ноги его подкосились, и тот упал с криком с лестницы, но вот ловкие чужие руки ловят его за талию. — Капитан! Вы в порядке? — тревожно спросил Абрахам, держа капитана, а после и помогая тому снова встать на свои две. — Да! Чего ты вообще ко мне привязался?! — чуть ли не гавкнул Смоллетт, его ноздри расширились, а глаза будто бы покраснели от гнева, но, смотря на испуганного мужчину, капитан смягчился, а совесть начинала ему уже противно нашептывать небезосновательные обвинения, потому тот, выдохнув, и с некой смесью из стыда и грусти в глазах, на редкость тихо ответил: — Прости меня, ты, Грей, не хотел обидеть, правда, не хотел, просто столько всего навалилось, вот я как злая сука на всех срываюсь, — Смоллетт опустил глаза в пол, как вдруг почувствовал, как его руку осторожно накрывают чужой, он поднял глаза и увидел робкий щенячий взгляд улыбающегося Абрахама. — Я и не злюсь на вас, капитан, честно сказать, вы первый человек в моей жизни, на которого я совершенно не могу злиться. — От этого заявления капитан удивленно похлопал глазами, а после на его итак загорелых щеках появился лёгкий румянец. Он уже было хотел что-то ответить, как вдруг вскрикнул от боли. Сдернув рукав камзола, он недовольно пробухтел: — Черт возьми, руку ободрал! Ах, чёрт возьми! — ругался мужчина, на что Абрахам лишь покачал головой и произнёс: — Может, мне вас до доктора довести? — Нет уж! Я не девица какая-нибудь, сам дойду! — мужчина гордо поднял голову вверх и пошёл в сторону каюты Ливси, пока Абрахам лишь качал головой, улыбаясь своему до мозга костей упрямому и гордому капитану, а боль в его руке, появившаяся чуть позже боли в руке Смоллетта, казалась даже приятной.