Домофонный друг

Впервые это случилось в девять. Арсений хорошо запомнил, потому что мама почти подскочила на стуле возле его кровати и первым делом посмотрела почему-то на часы, а не на входную дверь, где надрывался домофон. Когда после пары пронзительно-противных сигналов аппарат не успокоился, мама поджала губы и пошла разбираться. Арсений услышал сначала настороженное «кто там?», а через несколько секунд – раздражённое «вот в двадцать шестую и звони!» Мама вернулась, подвинула стул поудобнее, положила тонкую и бледную мальчишечью ногу к себе на колени и стала массировать. Арсений смотрел, как умелые руки с силой мнут его вскоре раскрасневшуюся кожу, и надеялся, что почувствует хоть что-нибудь. Он старался изо всех сил. Он точно знал, где именно его касаются мамины пальцы, и сосредоточивал в этих точках всё своё внимание, но слышал только, как мама ритмично выдыхает через нос. С куда большим успехом она могла бы месить белое тесто – там в конце хотя бы пирожки получаются. Ароматные, горячие и вкусные – Арсений их раньше очень любил. А сейчас, кажется, только маму – и то почему-то не так сильно, как раньше. Арсений вообще раньше многое любил: качаться на качелях, бросать старый баскетбольный мяч в кольцо на заброшенной площадке в соседнем дворе, бегать по маминому поручению за свежим хлебом и откусывать от хрустящей корочки ещё тёплой булки… Но в одну самую обычную среду переходил дорогу – на зелёный свет, как учили, – а из-за поворота вылетела машина. Арсений даже не успел увидеть, какого та была цвета. Дальше был только белый: сначала его резкая вспышка, хлестнувшая по глазам одновременно с какой-то невыносимой болью во всём теле разом, а потом в бесконечных больничных палатах, операционных, лифтах, коридорах… На следующий вечер это снова произошло в девять. В этот раз Арсений посмотрел на часы в одиночку – мама сразу пошла к двери. На кухне шумел закипающий чайник, поэтому Арсений ничего не услышал, но мама вернулась уже спокойная и даже с лёгкой улыбкой на уставшем лице. Рассказала, что это снова вчерашний мальчик. На следующий вечер, снова в девять, мальчик получил и имя – после очередного звонка домофона мама сказала, что это Антон. В дни Арсения, бесконечно похожие друг на друга, добавилось что-то новое – кто-то новый. Каждый вечер в девять часов мама Арсения шла в коридор по первому звонку домофона и возвращалась с новостями. Теперь Арсений уже знал, что сосед из двадцать шестой квартиры по имени Антон любил вечерами убегать гулять во двор, но однажды потерял где-то ключи, а потом ещё и дубликат, а потому доверие родителей. Удивительно, но Арсений даже почти не завидовал тому, насколько интересной и насыщенной у этого Антона была жизнь. Антон рвал штаны и разбивал коленки, забирался на деревья и купался в пруду на краю городка – правда, после этого домофон несколько дней молчал, потому что время катилось к осени и вода была достаточно холодной, чтобы простудиться. Он ловил лягушек, отгонял тощего одноглазого кота от уже изрядно ощипанного голубя со странно вывернутым крылом, а через несколько дней уже отбивал этого кота от какой-то большой чёрной собаки, чужой, потому что в их дворе все собаки хорошо себя ведут. Он точно знал, что баб Оля из третьего подъезда ведьма, а алкаш дядь Петя из соседнего дома правда видел однажды пришельцев. Осенью мама Арсения впервые наткнулась на Антона во дворе: слишком уж знакомо шепелявил своё «здрасьте!» тощий лопоухий мальчишка с охапкой жёлтых листьев в руках – даже через домофон было слышно, что мальчик только что потерял стратегически важный молочный зуб. Мама тогда принесла яркий листочек Арсению в комнату и повесила так, чтобы с кровати было видно. Если бы Арсений мог, он бы тогда с мамой точно поругался – он-то не соглашался на то, чтобы первый попавшийся Антон, которому даже ключи не доверяют, знал, что в двадцать пятой квартире живёт очень хороший мальчик немного постарше, только инвалид. Но лежать с закрытыми глазами было скучно, а взгляд как назло постоянно натыкался на этот дурацкий листик – примету чужой жалости, которая была Арсению просто ненавистна. В ноябре в пустой двадцать пятой квартире целую неделю как по расписанию в девять часов вечера звонил домофон. Долго и безрезультатно: в это время в квартире не было даже Марины Семёновны из двадцать четвёртой, которую мама Арсения попросила заходить поливать цветы и проветривать. Вернулись жильцы только в январе. Новый год стал для Арсения настоящим праздником – впервые со дня аварии. Вся боль, все страхи и сложности ничего не значили, ведь врачи говорили, что после операции Арсений снова сможет двигаться. Он будет вставать с кровати, сможет держать ложку и ручку, да и вообще понемногу заново научится всему, что умеют нормальные 14-летние мальчики. Только вот нормальным он уже никогда не будет. То есть обычным, надо теперь привыкать думать так. Он больше никогда не будет обычным – ведь ни у какого обычного мальчика, которого бы Арсений знал, в спине не жило электричество. А у него благодаря какому-то медицинскому чудо-аппарату – да. У него, Арсения. С ума сойти. Слава богу, мама прекрасно выучилась за эти его безмолвные и неподвижные годы Арсения понимать. Если бы спрашивали у него, он бы тоже обязательно согласился на какую-то экспериментальную разработку без всяких гарантий. Он был бы всеми руками «за», если бы мог пошевелить хотя бы пальцем, но он не мог, и поэтому для него один шанс, что позвоночник сможет снова функционировать, стоил того, чтобы рискнуть. Даже если в одном ряду с этим шансом стояли все риски умереть прямо на операционном столе. Когда Арсений впервые за много лет вслушивался в ощущение прохладной подушки под головой и тёплых носков на мёрзнущих ногах (потому что одеяло было ещё осеннее), часы пробили девять и Арсений затаил дыхание. Это мама, которая суетилась, разбирая вещи, и за весь вечер ни разу не присела, могла забыть, но он помнил. Во всех трёх окнах их квартиры горел свет – неужели это не было достаточным сигналом? От резкого звука Арсений дёрнулся, и свет вдруг погас. Только мамин сотовый продолжал звонить посреди едва начавшей оживать и вновь замершей квартиры. Врачи говорили, что такое будет случаться. Пока это не страшно, а потом Арсений обязательно научится держать всё под контролем. В его спине благодаря чудо-позвоночнику теперь жило электричество, и иногда, если Арсений вдруг испытает слишком много сильных эмоций разом, электрические приборы вокруг него могут выйти из строя. Всех тонкостей Арсений не понимал, потому что даже простейшие электрические цепи собирают на физике в восьмом классе, который Арсений нагонит ещё не скоро и который у мамы, и так едва соображающей от внезапной надежды на счастье, был слишком давно. Все три окна их квартиры снова были тёмными, а мама истерически смеялась, даже не думая ответить на звонок, но этот выплеск энергии только подтверждал, что позвоночник работает. Работает, чёрт возьми! От какой-то незнакомой, неукротимой радости всё тело Арсения, казалось, тихонько гудело. А может, это и не казалось вовсе. *** По чему Арсений не скучал, так это по ощущению усталости. Дни всё ещё были слишком похожи один на другой, но теперь из-за плотного расписания. Обычные подростки должны были только ходить в школу, в крайнем случае на какой-нибудь кружок, а у него одних тренировок в день было как минимум две: одна укрепляла мышцы, вторая – силу воли. И неизвестно ещё, которая важнее. Минутная стрелка определённо издевалась. Арсений сидел на пуфике в прихожей, а мама стояла у плиты. Дышать нужно глубоко и ровно, а то светильник над бедной головой Арсения уже не то чтобы замигал, но слишком знакомо завибрировал. Сейчас, сейчас. Ещё немного. Чтобы не испугаться резкого звука, Арсений тихонько мычал себе под нос, повторяя мелодию гудка домофона. Это тоже успокаивает. Соль – ре-е-е, соль – ре-е-е… Не вздрогнуть не получается всё равно. – Антон? – О, ты вернулся! Здорово, терминатор! – раздаётся в трубке почти сразу. – Какие новости? – Да ничего интересного, – тут в трубке громко шмыгают носом, смачно так, от души. – Отморозился? – Да контрольная завтра, – слишком уж радостно говорит Антон. – Прям пальцы на ногах не чувствую. Надеюсь, хватит. – Тёть Майе привет передавай, как она тебя лечить закончит, – улыбаясь по-дурацки во все тридцать два, говорит Арсений и с силой нажимает тугую кнопку. Короткие высокие гудки разом из трубки и из подъезда, потом топот, который сначала приближается, а потом опять затихает, потом этажом выше хлопок двери и щелчок задвижки. Всё-таки хорошо, что Антон не обидчивый. Арсений позволяет стыду затопить щёки, разом погорячевшие от воспоминания о том, как уже дня три тайком от мамы отключал по вечерам звук домофона, потому что в понедельник Антон опять напрашивался в гости. А Арсений уже сто раз говорил, что нечего ерундой страдать! Это был цикл (Арсений сейчас особенно налегал на информатику): сначала всё было нормально, потом Антон опять как-нибудь по-дурацки шутил про «по-соседски за солью» или что-нибудь в этом же духе, Арсений злился и несколько дней мстительно не подходил к домофону. А потом по новой. Самое удивительное – Антону было хоть бы хны. Как будто то, что Арсений как-нибудь на него рявкнет, а потом пропадёт, его совсем не обижало. Но Антон, наверное, просто не дорос ещё до того, чтобы понимать. Хотя мама была другого мнения и говорила, что это Арсения переходный возраст догнал. Но Арсений недаром вот уже несколько лет ежедневно тренировал самоконтроль. Лампочки он уже почти никогда не вышибал, а подъезд обесточил вообще только трижды, и с последнего раза прошёл год. Тогда к маме в гости зашла злополучная тётя Майя – то есть мама Антона-то была, конечно, нормальная и вообще ни в чём не виновата, это Арсений сам дурак, что вспылил. Женщины пили чай на кухне, а мальчику уже почти удалось прокрасться мимо них в ванную незамеченным, как вдруг он услышал, что тётя Майя переходит на шёпот. Толку от этого было мало, потому что Арсений её всё равно услышал: она спросила, есть ли у Арсения друзья, а мама простодушно ответила, что вот только Антон и есть. Дальше Арсений не то чтобы помнил дословно, но смысл был в том, что Антон всё-таки маленький. И мама ещё пошутила, мол, неужели вы боитесь, Майя Олеговна, что мой Арсений ребёнка плохому научит, он же сам ещё ничего не знает, что мальчики в его возрасте должны, так что разница между ними не такая уж и большая. Хотя была она огромная! Восемь лет – это ж почти десять, почти школьное образование, считай. И пока Арсений относился к своему домофонному приятелю со снисходительностью старшего брата (причём какого-нибудь троюродного), родная мама, видимо, резко разучившаяся Арсения понимать, считала его вот настолько отстающим в развитии?.. Ну вот и коротнуло. Сейчас Арсений уже, конечно, был старше и мудрее. Это раньше, когда он мог только лежать и даже представить себе не мог, что станет практически киборгом, истории мамы о мальчике, который каждый вечер звонит в домофон и просит запустить его в подъезд, были для него настоящим глотком свежего воздуха. Сейчас у него много дел, пусть даже и в пределах одной только квартиры, покидать которую одному пока ещё слишком опасно, а вдвоём ещё слишком тяжело. Да и интернет уже давно изобрели – все друзья Арсения были там. Антон был просто пунктом в ежедневном расписании. В шесть ужин, в семь чтение, в восемь видеолекция по программированию, в девять звонок домофона и короткая беседа. *** Антон был совершенно невыносим. Арсению хотелось бросить всё, подняться к Майе Олеговне и сказать: так и так, вашему отпрыску эта информатика вообще никуда не упала, ОГЭ он не сдаст, а если пациент хочет жить, медицина бессильна. В смысле если человек хочет простого человеческого после школы тупить в видосики, репетитор ему знания в голову насильно не засунет. Так что давайте со всем этим кончать (и вот Антон бы сейчас обязательно заржал, Арсений бы дал голову на отсечение). У Арсения был средней паршивости балл в средней полезности дипломе местного вуза. У Антона была Ирка из параллельного класса. Арсений мечтал уехать и поселиться в каком-нибудь городе, который хотя бы на карте в порванном Антоновом учебнике по географии был подписан. Антон, кажется, ни о чём не мечтал, так как был блаженно доволен жизнью. Хорошо жить, когда лобная доля ещё не развилась полностью. Арсения вот уже, кажется, бахнуло. Может, по-другому и не бывает, если ты ещё в начальной школе знаешь, что такое ВТЭКовская справка. А Антону просто повезло иметь безоблачно счастливое детство. Ну такое, конечно, с битьём крапивы палкой и сотрясением мозга, хотя странно, что тот, у кого он есть, захочет с гаража в сугроб сигать. Но всё-таки восемь лет – пропасть, которую не перепрыгнуть. Так что это раньше Антон был для Арсения приятелем, а сейчас приятного в этом вынужденном общении, усугублявшимся тем, что за занятия с сыном информатикой Майя Олеговна Арсению ещё и платила, было мало. Арсений вообще для Антона был наверняка скучным взрослым дядькой. – Арс? – раздаётся вдруг откуда-то из-под капюшона чёрной толстовки. – Мм? – А твою эту хреновину можно перепрограммировать? – Чисто теоретически, наверное, да. – А ты не пытался? – Нет. Зачем? – Арсений действительно сбит с толку. – Ну я думал, что там как с брэкетами или типа того. Надо там ездить подкручивать время от времени. – Там скорее больше про паять, а не про перепрошивать, – хмыкнув, улыбается Антон. – Фу, реально? Воняет, наверное. Палёным мясом, думает Арсений почти спокойно. Но вслух ни за что не скажет. Антон ещё какое-то время молчит и пялится на часы. Не следит за стрелками, а просто – чтобы куда-то. Получается почти сквозь циферблат. Сколько раз Арсений так смотрел, когда лежал… – А это прям навсегда? – Или типа того, – возвращает ему Арсений. – Мрак. – Нет, мрак – это лежать овощем, пока ты на велике гоняешь. А мой позвоночник – это свет в конце туннеля. У Антона вдруг совершенно неуместно и криво, нелепо ползут вверх уголки губ. – Легко тебе. Подошёл к девушке и такой: хочешь узнать, откуда эти шрамы? Арсений ржёт так, что холодильник на кухне с громким щелчком перестаёт гудеть. *** Питер приносит с собой перманентное ощущение простуженности и регулярные носовые кровотечения. Потому что в Питере – Алёна. Алёна заезжает в квартиру напротив с удивительно маленьким для девушки количеством коробок, и потому ещё не дожидаясь ночи звонит в дверь. Арсений смотрит на часы – половина одиннадцатого. Он не хочет вставать с дивана, но звонят настойчиво. Он видит в глазок, что бояться нечего, за ещё один истошный «дзы-ы-ынь» проходит все пять стадий принятия и открывает. Соль. Конечно. На следующее утро его угощают пирогом. Алёна улыбается очаровательно и открыто, у неё красивый голос, а руки с аккуратным маникюром вдруг машинально тянутся к его лицу, когда Арсений уже и сам чувствует, что пора ловит струйку у подбородка. Он поспешно топает в ванную и слышит за своей спиной ещё один испуганный вздох – ведь спина его прикрыта только домашней растянутой футболкой. Как в плохом сериале, они проходят одну за другой все возможные ветки диалога, но в отличие от примерно всех предыдущих знакомых Алёна не смотрит на Арсения как на умирающего, пока он делает мучительно долгую дыхательную гимнастику. Просто спрашивает, можно ли заходить к нему по вечерам. «Чтобы не так одиноко было» не проговаривается, но почти слышится. Арсений почти скрипит зубами и всё вглядывается в красивые глаза напротив, но жалости как назло не находит. Алёна медленно приручает его как котёнка: едой и лаской. Первое работает стабильнее, второе… интереснее. Она каждый раз забавно морщит нос, когда от прикосновения к голой коже получает разряд. Арсений закупается лампочками, потому что так далеко он ещё не заходил. Но они лежат себе в шкафу рядом с гирляндой и не отсвечивают, потому что Арсений уже научился контролировать себя. Алёна везде, и это привычно. Единственное место, куда Арсений её не пускает, – больничная палата, где он отходит после очередной «настройки». Облегчения он не чувствует, но и не скучает. Алёна шлёт голосовые и кружочки, а поверх чата всплывает входящий от мамы. Надо приютить Антона, которому отчего-то в голову взбрело провести каникулы именно в Северной столице. Арсений разрешает себе набурчать на маму, потому что этот большой мальчик мог бы и сам выйти на связь, если ему так надо. Мальчик пишет позже, когда почва уже удобрена и даже перепахана (Антон на него и Майю натравил), так что Арсений уже из каких-то последних сил просит Алёну уходить ночевать в свою квартиру, когда гость соизволит появиться. Получается не очень элегантно, и Алёна начинает выполнять его просьбу прямо с сегодняшнего дня. Арсению этой ночью снится дом, и в этом нет ничего удивительного, но приятно всё равно. Антон появляется на пороге его квартиры в шесть часов вечера. Арсению в голову приходит совершенно дурацкая мысль, что дома сейчас девять, и внутри становится как-то тепло. Мальчик вырос – буквально, Арсению непривычно смотреть на кого-то снизу вверх. У Антона синяки под глазами и губы плачут по гигиеничке кровавыми слезами, но уши топырятся так же бодро, как раньше. У Антона большая сумка, но вещей почти нет – всё место заняли гостинцы от мамы и Майи. Арсений гостеприимно кормит Антона ужином. – Твоя готовила? – спрашивает Антон с полным ртом, отчего-то пряча глаза. – Моя твоя не понимай. – Ну я слышал, ты живёшь вроде с кем-то. Я это, не стесню. – Алёна моя соседка. Звучит так себе, как будто Арсений оправдывается. Хотя это даже не ложь, а просто… немножко другая сторона правды. Антон вдруг без предупреждения втыкается в него взглядом, от которого Арсению становится не по себе. – Никому не говори только. – Что она моя соседка? – тупит Арсений. – Нет, что я тебе сейчас сказал. То есть скажу. – Не томи, – делано спокойным голосом говорит Арсений и слышит гудение позвоночника. Сердце начинает колотиться чаще. – Я переводиться приехал. В мед. Который имени Павлова. – Неожиданно. А что так? – Да ничего, – огрызается Антон, всё ещё как будто готовый к обороне. – Любит тебя твоя Алёна. Пересолила. У Арсения проходит первый шок, и шестерёнки в мозгу начинают крутиться на повышенных мощностях. – Жить где собираешься? *** – У тебя. Антон в своём мятом халате и дурацкой маске совсем не выглядит угрожающе, но изо всех сил пытается. Арсений пока не может улыбаться красиво, но тоже не сдаётся. – Неужели? – Во всей палате самый низкий показатель, прикинь? А я говорил, что сразу ехать надо было. Попрошу твоего доктора припаять тебе кнопку «выкл.», чтобы не дурил. – Тогда надо и кнопку «вкл.» тоже, – самым весёлым голосом, на который он способен, предлагает Арсений, – чтобы обратно заводить. – Заводить я и сам умею, если надо, даже дефибрильну. Тебе не понравится, поверь. Ты посмотри на это! Антон подносит к лицу Арсения листочек с чем-то на эльфийском-медицинском, и тот, сдаваясь, закрывает глаза. – Я же всё равно в анализах не понимаю, – недовольно бурчит Арсений прямо так, не глядя. – Вот именно, что не понимаешь, насколько близко ты был к тому, чтобы всё просрать. А мне теперь ещё и пару отрабатывать, ну спасибо. – Это не мне спасибо, – моргает Арсений, – а тому полицейскому. А если бы ты мне эти свои кружки каждую секунду не слал, под раздачу бы кто-нибудь другой попал. Всё-таки хорошо, что им попался неравнодушный стажёр. У парня, наверное, впечатлений на год вперёд: шёл какую-то бабку про какие-то холодильники расспрашивать, а тут под ноги падает такой красивый молодой человек. Всё лицо в крови, из спины искры. Доехали быстро, с мигалками – правда, не с очевидными, но Арсений всё равно в отключке был, так что претензий не предъявлял. Антон оказался прав, и это было… стыдно. А ведь день закончился бы гораздо приятнее, если бы будущему научному светилу не приспичило попрактиковаться в пальпации. Стоять перед ним с голым торсом было неловко, Арсений всей спиной чувствовал, как жадно его оглядывают. А потом началось. На каждое прикосновение вздрагивали оба: Арсений – от непривычного ощущения холодных и немного влажных конечностей, Антон – от статики. С Алёной (как это было давно, – подумал Арс фоном где-то там, на периферии сознания, и не сразу понял, что ошибся) хватало одного прикосновения, чтобы снять заряд. Антона же щёлкало каждый раз. Он дёргался, шипел что-то вроде «ай, сука!», но упрямо продолжал. То легко прикасался, то чуть-чуть надавливал. И всё спрашивал, больно ли. Потом с каким-то детским восторгом прошептал: «оно гудит!» – Арсений чуть сквозь землю не провалился. Хотя гораздо ближе он был к тому, чтобы оказаться просто на полу, потому что голова закружилась. Позорно сбежать в ванную в одиночестве ему не дали. Оказалось, что запрокидывать голову при носовом кровотечении – это страшный грех, преступление против человечества в целом и Антона в частности. Арсений сидел, как беспомощный идиот, на стиральной машинке, а Антон с крайне серьёзным выражением лица протирал его лицо. Из ноздрей Арсения совершенно неромантично торчали организованные экспромтом из ватных дисков затычки. Кровь всё бежала – Антон оперативно их менял. Ворчал себе под нос что-то, и его наверняка матерные слова щекотали горячим щёку Арсения. Тот дышал приоткрытым ртом, как выброшенная на берег рыба, – какое пошлое сравнение! – и впервые за долгое время почему-то не мог успокоиться. Сердце, казалось, подошло прямо к горлу, но это была не паника, а что-то... явно другое. Антон тогда предложил ехать, а Арсений упёрся. Поэтому его доктор сейчас сидел у койки Антона в чужой для себя больнице и был там как галстук-бабочка на голое тело: вроде и эффектно, а вроде и зачем. Халат на полтона белее, чем всё, что считалось белым на ближайших восьми этажах. Выглядывающая из нагрудного кармана ручка, которая, казалось, стоила дороже, чем средний смартфон. Идеальная причёска, идеальная осанка, идеальная улыбка. Лёгкий акцент. – Я так понимаю, я сейчас причине вашего приступа записку в университет писал? – Арсений кивнул, наверняка розовея кончиками ушей. – Надеюсь, сработает. А вам повезло. – Да, я знаю, если бы не этот полицейский… – А я не об этом. Тренировки не пропускаете? – Конечно, – Арсений смотрит в хитрые глаза напротив прямо и открыто, потому что не врёт. – Возможно, придётся посвятить им больше времени. Если не поможет, через неделю приезжайте, подкрутим настройки. Но лучше бы вам научиться справляться своими силами. Мне поговорить с.. молодым человеком? – доктор коротко указал взглядом на дверь. – Не надо, я сам, – тихо ответил Арсений. – Сам ему объясню. – Чудесно. Поверьте мне, вам не о чем переживать. Я редко ошибаюсь в людях… – Арсений чувствует, как краска набегает уже и на щёки. – Так как, говорите, зовут вашего спасителя? Хочу выразить благодарность лично. – Это к Антону, номер у него. Только… Ничего не говорите ему, правда, не надо. Доктор улыбается ему недостаточно снисходительно, чтобы можно было обидеться, а вот чтобы успокоиться – вполне. – Поверьте моему опыту, вам обоим есть что сказать друг другу. Арсений? – Мм? – Я рад, что это наконец-то с вами произошло. Арсений не видит, но знает, что вышедший за дверь доктор Хольт уже попал под прицельный огонь антоновых расспросов. И только сейчас вспоминает, как звали того полицейского. Дима. Дима Дубин.