Роман без непотребств

Кабриолет прекрасен тем, что курить можно прямо в салоне, поскольку грань, где закачивается «внутри» и начинается «снаружи» очень размыта и, по правде сказать, условна. К размытым границам Люба в принципе относится благодушно. А, и еще: отличный обзор на дом. Ведомственные дома – знак качества. И статуса. Качества статуса? Неважно. В большинстве своем они кирпичные, с высокими потолками, причем чем важнее жильцы, тем выше потолки. Двенадцать-четырнадцать этажей просторных, светлых квартир, по обыкновению с отличным видом и тишиной и зеленью за окнами. Идеальное транспортное сообщение или шаговая доступность к органам власти – красота, не нужно тащиться в пургу до работы. Хотя вряд ли кто-то тащился – скорее, разъезжал на личном трансфере с вооруженным эскортом. Такие дома – не лицо столицы, но его цвет. Так говорят. Крепкие, надежные, качественные, представительные. Лишь порядка сотни таких зданий можно найти в центральном округе, а с расширением радиуса их концентрация на район, безусловно, снижается. Бурный этап их строительства пришелся на шестидесятые-восьмидесятые годы, и до приватизации они верой и правдой служили сотрудникам ЦК, Политбюро, Совмина и Минобороны. Отец тогда еще не дослужился до права жить в таком доме. Так глупо – право жить надо еще заслужить. Звучит, однако. Поэтому это стало его большой мечтой. Или целью? Ведь мечты сбываются крайне редко. После приватизации он держал руку на пульсе и ждал подходящего случая – подходящих условий, – чтобы осесть в Москве вот в таком ведомственном доме. Крепком, надежном, качественном, представительном. Какой и должна быть жизнь. К этой жизни он стремился изо всех сил – без сомнений срывался в горячие точки, без промедлений менял места обитания, если поступало предложение о релокации на более перспективных условиях. Никогда не выслуживался, но достойно служил – до наград, до званий, до всеобщего уважения. До права жить в таком ведомственном доме – хотя право теперь больше исчислялось в деньгах. Люба не застала переезд – она отцепилась от мчащего напролом состава на порядок раньше. У нее тоже была своя цель, она в каком-то смысле совпадала с отцовской, но признавать этого не было желания. Хотелось бы заслужить право жить так, чтобы не заслуживать права на жизнь. Самостоятельно принимать решения, не оглядываться на крепкую руку на плече, не искать одобрения, не зависеть от редких, но теплых объятий и не злиться на их отсутствие. И не искать в чужих глазах себя. У Любы есть она сама – этого достаточно, больше и не нужно. Хороший план? Думалось, что достойный. Цель стоит своих средств. Здесь ее не переубедишь. Наверное. Отец, кстати, похоже, думал так же. Или вообще не думал на этот счет. От последствий бессонной ночи спасали темные очки. В черном пальто было жарко – сучья Москва непредсказуема в своей переменчивой погоде. Сучьи ворота Любе никто не открыл, поэтому пришлось приткнуться на платной парковке напротив въезда и помянуть Сергей Семеныча с его реформами ПДД недобрым словом. Зато, как говорится, пробок меньше – Люба добралась всего за час. Пешком бы потратила столько же времени, кстати. Скрипучий голос из домофона, принадлежащий вредной бабке-консьержке, начал традиционный допрос – кто, куда, зачем и почему, а затем по кругу. Люба прислонилась лбом к теплому кирпичу – спать хотелось невыносимо, но роман сам себя не напишет. Сегодня – день «икс». Масоны просрочку не простили бы. Пришлось с бабкой разругаться – так сказать, для ускорения процесса. Та выползла на свет божий с очень недовольной миной, но быстренько стушевалась, когда Люба приспустила очки на нос, буркнула: «Конь в пальто», – и нырнула в подъезд без расшаркиваний. Эта бабка ведь Любу прекрасно знает, хотя встречаются они крайне редко. Но каждый раз вот так, по одному и тому же сценарию – последнее стабильное, что осталось в Любиной увлекательной жизни. Отношения эти можно охарактеризовать как «высокие». В подъезде чинят лифты – выходит ужасно и совсем не соответствует стилю, – а потому пришлось топать на третий этаж на своих каблукастых двоих, все еще поминая Сергей Семеныча и все собрание депутатов. Без определенных претензий – просто надо кого-то помянуть. – Кто-то умер? – вежливо уточнил отец, когда завидел Любу на пороге. Открыл дверь после двух продолжительных звонков, хотя был предупрежден о визите. Ну и жук. – Кто-то родился шестьдесят лет назад. И еще неделя. Я зайду? – и конечно, Люба зайдет, потому что не пустить ее не могут. Еще бы ее не пустили. Белые стены длинного коридора увешаны живописью и светильниками, очень дорогими и довольно вычурными. Шкаф для верхней одежды встроен в стену, оставляя больше пространства в прихожей, а паркет – о, вот паркет просто сказка. Он источает такой узнаваемый запах дерева после влажной уборки – Люба знает, у нее почти такой же. Все так… Чисто, умеренно богато и парадоксально уютно. Обычно и так, как надо – не придерешься. Не идет ни в какие сравнения с теми квартирками, в которых приходилось умещаться всей дружной – или уже не очень, – семьей, а потом менять их одну за другой, ставя чемодан поближе к кровати, чтобы не разбирать целиком, но не стеснять себя в выборе утреннего туалета. Короче, квартира в ведомственном доме, наверное, того стоила. – Интерьерчик унылый, – тем не менее констатировала Люба, оглядываясь для вида. – Я уже говорила? Это тебе, кстати. – Говорила, – ни ответа, ни привета, ни «спасибо» – отец принимает упаковку из Любиных рук и первым уходит на кухню. Оттуда слышится: – Не люблю торты с коньяком. – Я в курсе, – удовлетворенно отзывается Люба. Она-то торт с коньяком любит. Кухня светлая, небольшая, потому что незачем больше. Стол, два стула. Печенюшки на салфетке. Заваренный чайник. Хозяин проявил высшую степень гостеприимства. Хотя откуда Любе знать о степенях гостеприимства – последний раз она тут была год назад. Повод уже не помнит. – Я ненадолго. – Это хорошо, – высокий, широкоплечий, но сухощавый – он всегда таким был, а с возрастом особенно не меняется, только собирает морщины на лице и сталь в глазах. Казалось бы – куда уж больше? – Мне нужно будет отъехать. – Тусовка с друганами? – ухмыляется Люба. – Звание обмыть надо, – на вопросительный взгляд поясняет: – Генерал-майор. – Хера себе, – оценила она, а отец хохотнул. – Будешь перебирать бумажки, но по-генеральски? – И не говори. Чаю? – Перебьюсь. У меня тоже, кстати, дела потом. Но печенье Люба все-таки сжирает – потому что нечего выставлять перед самым носом, это грязная манипуляция, и она поведется на нее без зазрения совести. Хотя баллы в карму за гостеприимство можно накинуть. Печенье странное, в форме животных – она видит такое впервые, но находит забавным. Странным. Нет, ебанутым даже – чего стоит перекошенная морда медведя. Или это рыба вообще? Хрень какая. Но забавная. Очень в его духе, короче говоря. – А помнишь, как мы с тобой на рыбалку ездили? – нарушает молчание Люба, не отвлекаясь от натюрморта. – Ну, на Волгу? Хороший был день. Тоже солнечный, но жаркий. Люба тогда страшно боялась перевернуться на лодке, а весла просто вызывали панику. Почему нельзя было засесть на берегу, как все нормальные люди? Тупить вдаль без единой мысли в голове, наслаждаться тишиной, дышать травяным запахом. Черви эти еще вонючие – шевелились, ползали, переплетались. Мерзко, но прикольно – так тогда думала Люба. А потом пошел дождь, и пришлось грести изо всех сил с центра реки к берегу, пока одежда неумолимо мокла, липла к телу, а волосы закрывали водянистый обзор. Сколько ей тогда было? Хрен знает. Да и какая разница? – Давно было, – кивает отец. Губы обоих трогает улыбка. – Да, – что ж, это все же не медведь, а рыба. Это ж как ее перекосоебило. Выглядит-то как медведь. – Огромного сома поймали – я тогда подумала, что это самый большой сом на свете. Ну, или хотя бы в России. Что, кстати, тоже нихрена себе – ну сколько в России сомов водится, да? – Отличный улов. – И такое прям, знаешь, единение с природой. Вдохновляет, – Люба все же откусила бошку этой гадской рыбе, чтобы не бесила. – Кстати, не было той рыбалки. Потому что Люба никогда с отцом не ездила ни на какие рыбалки. А вот одна – это пожалуйста. – Я знаю. Она продолжала рассматривать психоделические печенюшки, размышляя, кому бы еще откусить бошку, чтобы не поднимать глаз. В принципе, можно и чайку выпить – в сухомятку как-то не комильфо. Хотя у Любы дела – потом. – Как продвигается твое… творчество? – ой, знает она, что должно было прозвучать вместо этого «творчества». Что-то очень нецензурное и вполне себе пренебрежительное. Впрочем, термин сути не меняет. Это провокация, точно. Ну, наверное. В любом случае, Люба не поведется. – Слушай, ну в темпе вальса, в ритме скерцо. Отнесла новый роман в издательство. – Очередной? – Очередной бестселлер, – невозмутимо поправила она. Масоны встретили, как и всегда, с распростертыми объятиями. Хлеб, соль, чашка кофе прямо в кабинете. Если бы Люба закурила в помещении, ей бы никто и слова не сказал. Такие моменты – одни из лучших, хотя и пропитаны лицемерием, ведь ясно как день, что Любу поносили не самыми добрыми словами, боролись с золотым агентом на пути к разрыву контракта, промывали кости и просто смешивали с дерьмом – за глаза. Но тогда, когда рукопись падает на стол – Люба намеренно не высылает электронные версии, потому что параноит насчет утечки, – когда на лице напротив мелькает восторг вперемешку с удивлением, пока глаза бегут по тексту, когда Люба сама знает, что она непомерно хороша – написать это за столь короткий срок и правда подвиг, – вот тогда, ради этого момента, все не зря. Это значит заткнуть всех за пояс, снова и в очередной раз. И пускай Люба – только бренд, писатель – только профессия. Книги приносят деньги, творчество – всего лишь работа. И Люба во всем этом лучшая – это признают масоны, читатели и критики. Победителей не судят, мастеров не осуждают. Что еще нужно? – Ты сама-то не устала? – А ты не устал перебирать бумажки в своих генеральских погонах? – язвительно отзывается Люба без промедления для размышлений, а отец загадочно ведет плечом. Так, что спесь куда-то испаряется. – Конечно, устала. – Но продолжишь же, – не вопрос, но констатация факта. Любу видят насквозь. – Всем назло. Улыбка выползает на губы сама собой – случайная и внезапная, необъяснимая, сокрытая своей сутью под многочисленными слоями, которые еще соскабливать и соскабливать долгими вечерами напротив окна с видом на набережную. Но вылезает – с некоторых пор понятно, что не все вещи стоит отрицать. – Конечно, продолжу. Всем назло. Папа смотрит так же, понимающе и с такой же, кажется, улыбкой – а ведь от него Люба впитала больше черт, чем от мамы. Такие же черные глаза и такую же вот мимику. И, наверное, что-то еще. Пора, пора перестать отрицать, сколько можно. – Хорошо, что я не читаю любовных романов, – подмечает он, а Люба подпирает подбородок кулаком и всматривается в его лицо – подначивающее, вызывающее, знающее. Раздражает до жути, конечно. И с таким лицом явно не раздают приказы подчиненным – оно предназначено исключительно для стен пусть и ведомственного, но дома. Это раздражает еще больше, но Люба только шире улыбается, чувствуя в груди предательское тепло. – Поверь, и правда хорошо. А особенно хорошо, что не ходишь на презентации книг, – она поковыряла печенюшный глаз… Кто это вообще? Похоже на лося, а там – черт знает, какой смысл закладывал горе-пекарь. Подумала немного и добавила: – Ты только не приходи на презентацию. – И не подумаю, – смеется папа, очень задорно и заразительно. С хитрым прищуром, заставляющим смущаться рдеющих щек. И хочется верить, что у Любы получается так же. В конце концов, глупо отрицать сходство. – Не опаздываешь? – Возмутительно опаздываю, – она поднимается с места, осматривается снова, хотя глаз никак не цепляется за детали меблировки. Подмечает распакованный и порезанный торт. Сердце щемит и греет снова, но у Любы и правда дела. – Можешь не провожать. Я отлично ориентируюсь на местности. – Хорошо, – легко соглашается папа, а в уголках его век все еще светятся лучики веселых морщинок. Люба щелкает пальцем по чайнику, вызывая глухой звяк: – Если найду время – позвоню. – Хорошо, – вторя интонации, звучит в ответ. А у Любы и правда дела. Она уже опаздывает. Папа понимает.

***

Арсений торчит на улице вечность. Тут он уже сам виноват, конечно. Приехал заранее – просчитался во времени, – заглянул на досуге в кофейню, взял заказ навынос. Долго тупил с выбором между черным кофе и каким-то навороченным латте со взбитыми сливками. Выбрал латте. Теперь жалеет. Жалеет и пялится на Большой театр. С того вечера прошло уже несколько дней, и эти несколько дней тот вечер не выходил из мыслей, как бы сильно Арсений ни занимал свою бездонную и, бесспорно, светлую голову посторонними делами. Он успел смотаться в Питер, отпрыгать моторы, почахнуть над оригиналом «Заговоров», старательно промокая кровоточащие глаза каждые пять минут. Сценарий и впрямь оказался непомерно лучше книги, это утешало. А так… А так, опустевшая тем вечером корзина рефлексий наполнилась вновь, стоило только остаться наедине с самим собой. Наполнилась совершеннейшими глупостями, по-детски капризными переживаниями, но вполне зрелыми сомнениями. И еще мнительностью, потому что Арсений склонен к драматизму. И, к сожалению, никакого удовольствия от самокопания он не получал, но избежать его никак не мог. Тем не менее, после длительного глубинного анализа, что стоил здорового сна и свежести морды лица, Арсений пришел к каким-то выводам. Это немного, но это честная работа, хотя результатом работник был недоволен в высшей степени. Потому что запутался еще сильнее. Ну так вот. Во-первых, сидеть на пороховой бочке страсть как некомфортно. Как и сидеть на иголках. Как и бродить по тонкому льду, скользить по лезвию ножа, балансировать на грани… Можно очень по-разному охарактеризовать то, насколько Арсений мобилизировал всю свою настороженность, как только на горизонте появлялась фам фаталь, но суть остается единой: ходить по минному полю и ждать взрыва – выматывает. Может, у него психологическая травма? Могла Люба нанести своими выкрутасами психологическую травму Арсеньевской тонкой душевной организации? Вообще говоря, его душевной организации нанести урон может практически все что угодно, но почему-то Любовь Мельница в этом длинном списке стояла на первом месте. В причинах такого рэнкинга он предпочел не разбираться. Ну, это «во-первых». А вот «во-вторых» еще круче. Во-вторых, сидеть на пороховой бочке Арсению нравилось. Вот когда он к этому выводу пришел, то немного охуел от настолько вопиющей противоречивости собственных рассуждений. Поэтому попытался исправиться – разложить по полочкам. Да, стремно – а кому не стремно, когда пиздец на пиздеце пиздецом погоняет, так еще и непредсказуемо, но, с позволения выразиться, качественно? Да, неожиданно – Арсений проморгал момент премьеры своей… симпатии, а сама Люба не прекращала вгонять в ступор своими метаморфозами. Да, слишком внезапно, да, пугающе иррационально, да, криво, косо, совсем не так, как должно быть. Как обычно бывает. А как обычно бывает? Ухаживания, свидания, конфетно-букетный период, первая ночь, переезд, семья. Так и было уже однажды, и Арсений вполне был удовлетворен такой последовательностью. Жаль, не выгорело, так сказать. Но это всяко лучше, чем разочарование за разочарованием, оголенный нерв в ожидании очередной катастрофы и бесконечные надежды на лучшее, которые оправдываются далеко не всегда. И ни одного нормального свидания, кстати. Не по-человечески. Зато. Зато удивительно смеяться вдвоем без причины в переулке между церковью и баром, уворачиваясь от пролетающей мимо пепельницы. Волшебно смотреть прямо в глаза под звонкие ноты Агузаровой в свете московских фонарей. Невероятно сжимать чужие пальцы в этом уже каком-то привычном бордовом лаке, наблюдая пестреющие на закатном небе шары. Быть вместе на краю цивилизации – Арсений склонен к драматизму, – и днем, у теплой печи, и ночью, под одним одеялом в немного пугающей бане; не поспевать за беготней по набережным, потому что засматриваешься, и далеко не на проплывающие мимо корабли; перелистывать в телефоне фотографии из вагона метро – глупые, дурацкие, размазанные местами, но очень теплые и безумно красивые; танцевать и не скрывать смеха над чужой неловкостью, не получая в ответ обид и лишь только запоминая ответную улыбку и каждое движение, пускай и не очень складное. И целовать. И удивляться, удивляться, удивляться. Страшно бояться, но прыгать в омут с головой, потому что кажется, что хуже не будет. Наверное, потому что откуда-то взялось чувство, что будет только лучше. Вот это все, как подумал Арсений, круто. Может быть, даже достаточно круто, чтобы поселиться на пороховой бочке. Может, даже слишком круто, чтобы об этой бочке в принципе помнить. Вообще-то, он подумал совсем по-другому – очень красочно, выбирая выражения, сравнения, эпитеты. А что-то даже записал в свой блокнотик, который не открывал больше года за неимением достойных речей для изложения. Еще немного и получился бы стих – на этом моменте он все же решил, что перебор. А ассоциативный ряд, тем не менее, подкинул такое знакомое: «Подумав – решайся, решившись – не думай». И еще вот: «Делаешь – не бойся, боишься – не делай». Вот так вот Арсений рассудил. Арсений вообще очень рассудительный мужик. В этот раз, правда, не удалось все разложить по полочкам, но он очень постарался. И вот он здесь. А Люба – вон там. Летит на крыльях ночи с выражением вселенского раздражения, позвякивая ключами от своего кабриолета в одной руке и размахивая сумкой – в другой. Летит так, что Арсений засматривается – эффектно. Эпатажно. Смертоносно даже. И совершенно неизвестно, что последует дальше. Может быть, его пошлют к черту – так, под горячую руку, – а может быть… – Уроды! – рявкнула Люба на ходу, так что интеллигентнейшая пожилая пара возмущенно, но молчаливо помянула о всей гнили поколения. Арсений отчего-то умилился. – Добрый вечер, – а затем ловко нашелся, как и всегда. И протянул латте. Любины оттенки настроений он уже прекрасно распознавал – с этим он и правда смирился и даже тому радовался, – так что, если он действительно продолбался с этим расфуфыренным латте, катастрофа может принять ипостась катаклизма. Все в порядке, этим уже не удивишь – более того, Арсений даже примерно представляет, как купировать кризис, вот настолько все далеко зашло. Тем не менее, руку он вытянул на приличном расстоянии, чтобы урон затронул меньшую площадь его любимого пальто. – На эвакуатор, прикинь?! – шипела Люба уже больше себе под нос, выцепляя когтем из портсигара очередную самокрутку. Зыркнула на кофе очень недобро: – Это что? – Зашел за кофе, тебе тоже взял. – Что-то ты рано, – недоверчиво подметила, но кофе забрала – благой знак. Зажала фильтр меж губ – кстати, вполне приемлемых, без бордовых сюрпризов, – заглянула под крышку, удовлетворенно – Арсений фиксирует, – пожала плечами и все же сделала глоток. – Я вовремя, – звучит, кстати, как оправдание. Пришлось перейти в атаку: – Ты тоже рано. – Ну, после третьего звонка не пускают же, – Арсений хмыкнул что-то невразумительное. – Я подстраховалась. Ну вот и что делать? Если Люба, мирно покуривающая свою отраву и запивающая ее же своим роял-делюкс-гранд-супер-фэнси кофе, выглядела абсолютно непринужденно, то Арсений, право дело, искал, куда деть руки. И чувствовал себя придурком. Решил же все уже, что за детский лепет? Будто первое свидание за школой, а не совместный поход в театр двух взрослых, состоявшихся и очень серьезных людей. – Была в издательстве, – тем временем оповестила Люба. Ей явно легче давались светские беседы во время свиданий за школой. – Отдала рукопись. – Поздравляю. Твоя карьера спасена? – Да, вполне, – а непринужденность-то напускная, Арсений теперь видит. Видит и немного воодушевляется, потому что не одного его, по всей видимости, штормит от всей этой… странности. – А твоя помощь неоценима. – Прекращай, ты меня пугаешь, – улыбнулся без капли нервозности, но абсолютно искренне – духом-то воспрял. А когда Арсеньевский дух бодр и незыблем, можно и закопать себя поглубже: – Никаких больше «несвиданий»? – Совершенно никаких, – охотно отозвалась Люба. И сверкнула своими глазюками хитро и вызывающе, утирая сливки с губ. Кофе точно понравился. – Поэтому мы здесь? – Именно поэтому. Они ныряют в здание театра. Театр – ужасная банальщина, опять, но как будто безопасная. Зная Любу, эта безопасность все же относительная, потому что при большом желании она может поругаться с буфетчиком или выйти посреди акта, потому что не понравилось и все вокруг мудаки. Или нырнуть прыжком чемпиона в оркестровую яму. Но Арсений доверился чутью, отбросил на время сомнения и предложил сходить в театр. А Люба даже не выпендривалась – просто согласилась, быстро, без промедлений. И все это до ужаса подозрительно. Подозрительно, как она сдержанно осмотрела длинную очередь в буфете, лишь немного скривившись, и встала в самый конец, покорно ожидая своего часа. Подозрительно, как она поддерживала беседу о легендах мастерских московских и питерских театров, как послушно рассматривала фотографии участников труппы на стенах в ожидании, пока Арсений сам насмотрится. Как инициативно потащила его покупать программку, как стоически промолчала на замечание сотрудника театра о том, что, мол, на подоконниках не сидят – тут уже Арсений не углядел, его косяк. Все было подозрительно спокойно и даже мило. Это вызывало противоречивые чувства. С одной стороны, здорово, конечно, что не хочется провалиться сквозь землю, что можно мирно насладиться вечером… Можно даже допустить, что, ну, пиздец не всегда наступает. Что все это не «подозрительно», а нормально, в порядке вещей, а до этого просто не везло. А Арсений просто параноит, как и всегда. С другой стороны, теперешняя Люба, которая – Арсений видел, – очень старалась держать себя в руках, осторожничала и контролировала свой хаос целеустремленно и самоотверженно, вот эта Люба – это какая-то другая Люба. То есть та же, но какая-то неестественная. Как лев в зоопарке. Как огороженный пляж на побережье океана. Как ястреб в клетке, как бабочка в сачке, как акула в аквариуме. Он обязательно запишет все это в свой многострадальный блокнотик. И ключевое: Арсений сколько угодно может рассуждать о собственных предпочтениях в отношении посиживания на пороховой бочке, но одно он знает точно – черти в черных глазах уже стали родными, а сам он по ним даже скучает. Однако и он очень старался, честное слово. Промолчал на бокал шампанского, который Люба после недолгих раздумий над меню взяла в буфете. Пытался грузить только интересными интересностями, когда речь зашла об истории пьесы. Ладно уж – намеренно проморгал, как Люба деловито уселась на подоконник. И был готов увести за собой сотрудника театра, стать сообщником преступления, но в последний момент позволил себе слабость – решил все-таки понаблюдать, как же она будет выкручиваться из неловкости. Не пожалел – Любино лицо было бесценно. Они говорили много и о разном, урывками и возвращаясь к темам. О сущих глупостях, совсем незначительных деталях, мимолетных наблюдениях. Редко – о воспоминаниях, никогда о личном. О личном, может быть, потом. Может быть, когда-нибудь. Может же такое быть? Конечно, может. Именно поэтому он сам потянулся к ее пальцам в гигантских кольцах посреди первого акта, потому что, пока не решился, не мог даже вникнуть в спектакль. Именно поэтому в антракте он уже вел ее рядом, положив ладонь на талию. Поэтому же он задержался на ее плечах, натягивая плащ в джентельменском жесте. Их точно нафотографировали, точно пустили молнии в телеграм-каналах, точно обсудили в чатах. Но как будто все равно. Так казалось в данный конкретный момент, по крайней мере. Поэтому, когда они ждали такси, ведь Любин кабриолет так и увезли на штрафстоянку, он, не раздумывая, притянул ее ближе. И первый за этот вечер поцелуй не встретил никакого сопротивления – как и второй, и третий и еще какой-то. Со счета, если честно, сбился.

***

Они едут в такси, сидя по разные стороны друг от друга и глядя в окна, каждый в свое. Ехать недолго, без пробок, из самого центрального центра в центр менее центральный, но не менее престижный. Одиночество нарушают только касания пальцев на искусственной коже обивки сидений – они разгоняют кровь по венам, несмотря на застоявшееся молчание. Поцелуи окончились в салоне. Осознание нагнало там же. Это не сбивает тишину в голове и не проталкивает хриплый ком впечатлений в горле – Люба погружена в свои мысли, хотя их с гулькин хрен. Одна мысль, по правде сказать – она вертится в голове воспоминаниями круг за кругом, под разными ракурсами, поднимая перед глазами вереницу деталей, пуская взволнованный трепет по телу возмутительно периодическими разрядами. О посвящениях и благодарностях больше речи идти не может. Нет, о них речь идет и будет идти, но совсем не в том формате, о коем стоял уговор в клишированном итальянском ресторане с белыми скатертями. Изменилось все и кардинально, и можно было бы сказать, что нужно обдумать, но думать не о чем. Рефлексии – дерьмо собачье. А факты не сотрешь. А вот Арсений молчал искренне, тщательно скрывая, что у него на уме. Мужественно даже молчал, потому что за нерешительностью всегда скрывается мужественная способность жить в неопределенности. Конечно, Люба все это видит. Разумеется. Видит и чувствует и, наверное, вполне понимает. Все закрутилось слишком быстро, слишком внезапно, абсурдно, странно, совсем не так, как она привыкла писать в своем бульварном чтиве или же видеть на экранах очередной рождественской романтической комедии из тех, что штампуются каждый год и без минимальной попытки в оригинальность. Здесь нет места прямой линии развития повествования. Как и нет уверенности в правильности происходящего. Но, как ловко подметил однажды Хаббард, самой большой ошибкой, которую можно совершить в жизни, является постоянная боязнь ошибаться. И Люба по обыкновению не планирует, не задумывается о завтра, не размышляет о том, куда приведет ее тот или иной выбор – ей, по сути, не за что держаться, чтобы бояться последствий. А последствия могут принести с собой то, за что держаться стоит – когда-нибудь. Есть ли за что держаться Арсению? – Тебе понравилось? Люба выныривает из мыслей и отворачивается от окна: – Понравилось. Семь из десяти. Вся загадочность Арсеньевской задумчивой мины стерлась враз. – Семь? – и Люба очень старается сдержать довольную лыбу. – Даже не девять? – У меня угнали машину – это раз. И доебались за подоконник – это два. И я потеряла телефон. И еще я больше люблю современные пьесы – это на будущее. – Это уже четыре «минус-балла», – сощурился он. В Арсении брыкается не только актер, но и математик. – Кофе компенсировал. И свет пролетающего в окне фонаря лег на его лицо румянцем на скулах. В жизни все немного или намного сложнее, чем следование сиюминутным прихотям. Ну, наверное – достоверно неизвестно, но интуитивно кажется так. Поэтому, вероятно, определяющие решения даются сложно, а потом обдумываются, передумываются, отрицаются или, напротив, принимаются наконец с распростертыми объятиями. И жизнь вообще состоит из выборов – выбери работу, выбери карьеру, выбери свое будущее и далее по известному тексту. Выбери человека. Вот с последним бывают проблемы – потому что выбирает каждый, и зачастую остается только делать первый шаг, а потом ждать чужого выбора. – Зайдешь на чай? – в ответ Люба получает долгий, до ужаса снисходительный взгляд. – Я могла бы показать тебе рукопись. – На чай не зайду. – Ладно. – На бокал вина – с удовольствием. Выбираются из такси – Люба намеренно медлит, пока дверь с ее стороны не распахивается, и кажется, что Арсений ужасно предсказуем. И сейчас это ощущается последним оплотом стабильности. Арсений стабильно будет открывать двери, стабильно натягивать на плечи верхнюю одежду, стабильно верить в лучшее. Единственное стабильное – консьержка не в счет, – что может быть в Любиной жизни, и было бы неплохо, чтобы действительно было, потому что от качки на волнах, если откровенно, уже мутит. Им ведь нужно поговорить – о многом. О книгах – новой и самой первой, о семье – Любиной существующей, но с большим натягом, и Арсеньевской – существующей наполовину и в Петербурге, если верны предположения. О Марине Брик, потому что скрывать такое видится каким-то предательским обманом, хотя поначалу казалось очень ловким схематозом. О том, что Люба не умеет готовить, что любит курить в квартире, что предпочитает личные встречи телефонным разговорам, потому что телефона у нее девяносто процентов времени попросту нет. О том, что Любе, на самом-то деле, очень многое нужно сказать, просто повода не подворачивалось – звучит убедительно. Но разговоры совсем не идут – они неуместны, – и пустота диалога должна бы вогнать в смятение, но никакой неловкости нет. Нет никакой неловкости, когда лифт тихо поднимается на нужный этаж, хотя оба они прилипли к стенам кабины, не отводя друг от друга взглядов в плотном молчании. Никакой неловкости нет, когда Люба – к собственному счастью, потому что утеря вещей обычно происходит без предупреждения, – поворачивает ключи в замочных скважинах ровно в той последовательности, в какой нужно, с первого раза. Нет никакой неловкости, когда они сбрасывают обувь в полутьме коридора, нет ее, и когда зажигается свет. Когда вместе, друг за другом, проходят в кухню. Когда Люба тянется к припасенной на полке на черный день бутылке красного – Арсений перехватывает ее раньше, и становится совершенно очевидно, насколько ниже ее рост без извечных каблуков. Неловкости нет, когда каждый все прекрасно понимает. Поэтому совсем не кажется неловкой дрожь в руке – вино заливает бокал и столешницу под скользящим по спине вниманием. Совсем не неловко, но очень правильно на плечи опускаются ладони – вверх, вниз, медленно, по рою мурашек, собирая под собою трепет и иррациональное, очень непривычное волнение. Выше, по шее, на пробу и так осторожно, подбираясь ближе, испытывая на прочность. А потом то же самое, только губами. – Ты не будешь читать книгу? – уточняет она, но голос звучит глухо в собственных ушах – отчужденно и бессмысленно. – Скорее всего, не буду. Ладонь ложится на самое сердце – кажется, его удары могут пробить насквозь. Тихий выдох, одинаковый, но сдержанный – может быть, назло друг другу, а может быть, в нерешительности перед прыжком с обрыва. Темнота перед глазами – веки прикрыты. Руки по рукам, медленный разворот, лицом к лицу. Перед глазами все еще темнота, а в ушах раскаты пульса отсчитывают секунды слишком быстро для привычного хода времени. А время, наверное, остановилось – не факт, конечно, но так кажется. Долгий, вязкий, глубокий – поцелуй. И снова выдох – громче, шире. Пальцы бегут по коже, мягко, но настойчиво. Ниже, теснее, прямо к бедрам, мимо ткани и ближе к непроизвольному трепету ресниц. Пальцы везде – осторожные и крепкие, – и пол исчезает из-под ног, за спиной – звон сбившейся по кухонной столешнице редкой посуды. Платье безбожно испорчено. Платье и не нужно – оно стекает волной вниз, куда-то за пределы сознания, оголяя окончательно что-то, запрятанное глубоко за чертой разумного. Некоторые называют это душой. Губы спускаются к коленям, ведут выше и выше, не давая опомниться. Руки зарываются в волосы, веки больше не могут сомкнуться. Ближе, совсем близко, мимо границ допустимого. Гораздо дальше, с секундным промедлением – оно ужасно, – и сильно глубже и непозволительно нежно – а хватка крепнет, и голос вырывается из легких сам собой, ломая последние осторожности. А потом снова и снова, пока грудь не пустеет до хрипотцы. Сознание уходит на задний план, локти упираются в холодный полированный камень, лопатки скребут стену. Рассыпавшиеся из прически пряди щекочут спину, когда чужая рука подбирается к самому горлу, словно держит от побега. Побег невозможен – ничего невозможно, по правде сказать. Только дышать в унисон и тянуть его глаза ближе к собственным. Пряжка ремня не поддается – не сразу, и ее звон глушит тихий смешок, снова одновременный. А мысли глушат прикосновения, близость тела, нетерпеливость движений. Спешка мешает, начинает раздражать, тело ноет и тянет, сердце выстукивает запредельную скорость, подгоняя тремор – от кончиков волос до кончиков ногтей. Объятия – полные, крепкие, твердые. Держат, не дают стечь с края столешницы прямо к ногам, когда мышцы замирают, сердце – пропускает удар, вдох – сводит спазмом. На одну долгую секунду – а потом еще раз и еще и снова, выбивая остатки здравого смысла, раздумий о важном, сомнений над сомнениями. Щека к щеке, контрастно трепетно и чутко, пока руки беспорядочно цепляются за рубашку, соскабливают ее окончательно с плеч и со спины, путая ритм, сбивая накал. И опять промедление, мстительная задержка, долгий взгляд, короткий поцелуй – и вновь собственный голос в тишине квартиры, раз за разом, до срыва связок и сиплого вакуума. А за спиной все звенит посуда или ее осколки – неизвестно и несущественно, когда немееют органы чувств, и остается только тусклый свет торшера у двери, бьющаяся венка на шее и влага на коже, широкими мазками напоминающая о реальности. Потом – невесомость, и затылок бьется о стекло окна. Потом – невесомость, и бедра упираются в дерево стола. Потом – невесомость, и позвоночник дрожит от прохлады простыней. Потом – невесомость, хотя тело вжимается в матрас, сердце тянет к полу, руки обвивают шею, нос зарывается в изученный до каждой ноты запах, шепот держит в сознании, ребра прогибаются под напряжением желания, кожа краснеет от остроты ощущений. Чувственно, допьяна, чрезмерно – пока не замедлится кровь, пока не выровняется грудная клетка, пока не полегчают выдохи, пока губы не коснутся родинки на ухе, пока костяшки бережно не смахнут размазавшуюся косметику под глазами. Пока силы не оставят окончательно.

***

Утро встречает не очень приветливо, потому что бьет в глаза своими задорными лучами, не позволяя шанса на сон. Люба умеренно долго борется с сучьим солнцем, пытается вступить в переговоры или укрыться от боя под одеялом, но мозг уже проснулся и принялся генерировать… что он там генерирует обычно. Ужасно не выспалась, так что голова тяжелая, а ведь накануне ни капли вина так и не было употреблено внутрь. Отвратительная расточительность – вино-то было коллекционным, навороченным до жути, выдержанным на дубе, умеренно танинным и отчетливо пряным – так говорил сомелье в магазине. Очень хорошим, короче. Но явно не лучше, чем… Люба старательно подмяла под щеку подушку и перевернулась набок, чтобы лучше было видно чужую спину. Опять джентельменствует: занял ровно свою половину матраса и ни сантиметром дальше, дышит тихо, мерно, умиротворенно – так, что даже самый чуткий сон невозможно нарушить. Вообще не мешает. Так можно и привыкнуть. Или стоит уже начать привыкать? Получится ли поцарапать эту самую бледнючую и, кстати, вполне мягкую – она проверяла, – спину, если целенаправленно прихватить кожу неебическим маникюром? Вчера не получилось – но то было непроизвольно, а если сейчас да при свете дня? И все же сочувствие к ближнему возобладало. Поэтому Люба усилием воли подняла свое бренное тело в вертикальное положение, выругалась под нос на сучье солнце, натянула халат – откуда он взялся, известно, видимо, только заботливому Арсению, – а потом все-таки цапнула надоедливую спину и поспешила выбежать из комнаты до того, как недовольный стон достиг слуха. Они уснули как-то вопиюще поздно или возмутительно рано – зависит от системы исчисления. Говорили еще о какой-то чуши – премию помянули, похихикали над чопорным театральным гардеробщиком, попрепирались на тему Пелевинских опусов и еще точно обсудили какие-то глупости. Люба, кажется, отрубилась первой – в тепле рук и под какой-то очередной нудный рассказ. Или вполне интересный, просто очень хотелось спать. Кухня представляла собой место побоища. Мебель не по фэншую, по столешнице почти ровным слоем размазано красное вино, бутылка валяется в раковине, один бокал побит – и счастье, что без травм. Хозяйственность – не сильная Любина сторона, и смирилась она с этим примерно очень давно, поэтому генеральная уборка ограничилась транспортировкой осколков в раковину, равнением стола и сгребанием одежды в кучу куда-то на диван. След ладони на окне она предпочла проигнорировать. Своей продуктивностью Люба была горда. Хозяйственность – не сильная Любина сторона. Поэтому желтки растеклись по сковородке, пальцы обожглись, отчего масло было послано нахрен, а плиту придется оттирать еще вечность. Но не Любе – клинингу, с Любы хватит усердия на ближайшее время. Обязательно нужно будет вызвать клининг, потому что сейчас квартира похожа на хлев. И все благодаря появлению в ней Арсения – эта закономерность, с позволения выразиться, впечатляет. У Любы и так в жизни какие-то массовые беспорядки, а с появлением Арсения, беспорядки превратились в полнейший бардак. Заметный, бросающийся в глаза, заставляющий недовольно коситься, немного стыдиться и худо-бедно пытаться разгрести. Как с невоспитанными гостями, которые тычут носом в пыль на полках и грязь на стеклах окон, будто хозяин и сам не знает об очевидных минусах. Хозяин-то знает, и в следующий раз отполирует полки до блеска, отдраит окна до кристальной чистоты – назло. А потом еще раз и еще раз – до привычки. Привычка, кстати, вырабатывается за двадцать один день – так в ютьюбе говорили, – а с момента встречи с Арсением прошло как раз… Кстати, о бардаке. Звонок в дверь – премерзкий, его надо содрать к чертям собачьим, – разрезает поток сознания и откатывает в тот самый первый день… второй день знакомства. Люба мгновенно злорадствует – Арсений-то спит. Вот сейчас и узнает, каково это: воскресным утром – взгляд на часы: днем, – посреди сна и абсолютно неожиданно. Нежданно-негаданно. Малина обламывается сразу, как только в коридоре слышатся бодрые – бодрые, твою мать, – шаги и радостное «Я открою!». К этому, видимо, тоже придется привыкать. Придется же? Любе видится, что да. Иначе зачем они все здесь собрались? А привыкнуть у нее получится – от присутствия Арсения на жилплощади все-таки есть польза и душе, и, так сказать, телу. Пародия на яичницу шкворчит как-то разъяренно, а сквозь солнечные облака пробиваются первые капли дождя. Папа – как и все родители, наверное, – называл такой дождь грибным. А когда Люба задавалась очевидным вопросом происхождения названия, тут же тушевался и оставлял без ответа. Он вообще многие вопросы оставлял без ответа. И вообще не особо много разговаривал. И вообще… – Так, – щурится Люба, когда Арсений с постной рожей появляется на кухне – все еще немного лохматый, но вполне себе свежий. Только рожа постная. – И что это за лицо такое? Меня собираются отчитывать по первой программе? Я на самом деле не то, чтобы против – мне даже понравилось, – но… Но Арсений настроения не поддерживал никоим образом. Смотрел своими внимательными глазами – так, что хотелось отвернуться. А ведь думалось, что этот этап пройден. – В чем дело, Арсений? – Я открыл дверь. – Ты большой молодец. – И встретил курьера. Люба отлипает от этой самой постной рожи и переводит взгляд ниже, прямо на умеренно пошлый и умеренно дорогой мужской подарочный набор. Пошлый – за счет уродской плетеной корзины в кульке из прозрачной пленки. Дорогой – своим наполнением: ебейшая электрическая бритва, набор из двух тамблеров, бутылка первоклассного виски и совместная фотография. В рамке даже. Костик, чтоб его, золотой агент – они и правда так и не отправили отцу подарок на день рождения. – Ты копался в моих вещах? – пытается Люба, но сердце уже выколачивает драм энд бэйс и идет на мировой рекорд. – В принципе, это было необязательно, – вполне мирно подмечает Арсений, дергая за прозрачную пленку. Ну да. Ну, в общем-то, да. – Что ж, – она выпускает весь воздух из легких, и он кажется тошнотворно горячим. – Это как раз отличная тема для разговора за завтраком. Я плохо готовлю, но, – скептически осматривает подгоревшую яичницу и вспоминает, что забыла посолить. Фиаско. – Но можем позавтракать в пекарне. Она тут внизу, меня там, ну, знают. – Я бы поговорил здесь. – Ладно. Говорить на интервью очень легко, потому что тебе задают вопросы и не проверяют ответы на детекторе лжи. Что-то подсказывает, что Арсений и сам сейчас – сучий детектор лжи. Говорить не на интервью очень сложно, особенно когда кажется, что мир трещит по швам. Арсений смотрит долго, протяжно – подключает, видимо, детектор лжи к питанию, – а затем все же выбирает формат интервью: – Это же ты? – очень тупого интервью. И самовольно, но осторожно, вытаскивает фотографию из кулька. Рассматривает несколько секунд и выставляет на стол – Люба на допросе, и ей предъявляют вещественные доказательства. – Это я. В детстве, – блядский Костик. – С отцом. – Вы похожи. – Есть такой момент. – Никакого детского дома? – Ну, видимо, да, – яичница, скорее всего, полыхает адским пламенем, потому что в нос тянет горелым, и это уже может быть проблемой, но как-то стремно сейчас отворачиваться и выключать плиту. Прятать горящие щеки кажется в той же мере опасным для жизни. – Это, знаешь, для образа. И, кстати, не очень далеко от правды, потому что мы с ним не общаемся почти, а мама давно ушла – с ней я тоже не общаюсь. И я довольно рано съехала, так что, считай… – И когда ты собиралась мне рассказать? Лучше бы повышал голос или возмущался, а не присаживался за стол с видом парламентера. – Да вот за завтраком, говорю ж. – Хватит врать, – морщится он. – Хотя бы сейчас. – Ну нет, Арсений, – Люба отталкивается от столешницы и приближается, но должного эффекта этот бросок не производит. – Я тебе никогда не врала. Моя семья… не в счет. – Не в счет? Да ты же мне в глаза лапшу на уши вешала, – усмехнулся Арсений. – А я-то интервью листал одно за другим – посмотрел все, что нашел. Проникся даже. – Ты никогда не спрашивал меня прямо. Если так вспомнить, – тихий выдох – к такому подготовиться невозможно, – ты ни о чем никогда меня не спрашивал по-человечески. А я, уж извини, не собираюсь вываливать всю подноготную человеку на втором свидании. «Несвидании» то есть. Посредственном, кстати. – Ну да. С другой стороны, я не должен спрашивать, чтобы мне не врали в лицо. Тишина излишне контрастна – солнечность кухни должна быть теплой, светлой, легкой. Как в первый день летних каникул – обещающей месяцы беззаботного счастья, заставляющей жмуриться от удовольствия, строить большие планы и мечтать. Так и было, впрочем. За минуту до. Люба правда хотела поговорить, просто не находилось повода. Верно? – Я ведь тебя совсем не знаю. – Что за чушь? – скривилась она. – Чтобы меня знать, не обязательно нырять в мою биографию с утробы матери. По такой логике, и я тебя совсем не знаю. Но это бред сивой кобылы, – брешь в броне ощущается до того явно, что Люба садится напротив, а слова лезут сами собой: – Ты меня прекрасно знаешь. Ну напиздела я о наличии отца. Что это меняет? – Само его наличие, конечно, ничего, – соглашается он. Поржать бы, да не над чем. – Ничего, – вторит Люба. – Мы с тобой сейчас здесь сидим, вот в этой вот точке, явно не потому, что у меня детдомовская судьба. Даже выдуманная. – Считаешь? – Арсений ухмыляется, и сердце немного отпускает. – А почему же? – Да я понятия не имею, если честно. Но, видишь – мне достаточно того, что я о тебе знаю, чтобы здесь сидеть. Еще и выеживаться. Ну хочешь, мы прямо сейчас пробежимся по моей загадочной биографии? Люба прекрасно знает, что никому этот рассказ не сдался. Момент, когда от нее что-то зависело, пройден – много моментов, и парочка из них феерически проебаны. А Люба очень редко беспокоится о последствиях. Ну а как – она ж не знала, и подумать не могла. Так что она свой выбор сделала, остается только ждать чужого. Арсений улыбается, и все сразу понятно. А грибной дождь моросит, а гарь выветривается через приоткрытое окно, путаясь в тюле штор и развеиваясь в солнечном воздухе. – Не думаю. Не думаю, что это… что-то изменит. – Вот именно, – Люба тоже тянет губы в подобии улыбки – а что еще остается-то. – Проблема-то не в этом, правда, Арсений? – Правда, – он кивает, и растрепанные волосы падают на лоб. – Я просто ни в чем не уверен. – Да ты и не был уверен, – отмахивается она. – С самой премии. У тебя на лице все написано. Думаешь, твое актерское мастерство прикрыло сомнения? – Ну, я на это надеялся. – Тогда тебе стоит сходить на мастер-класс. Все это, конечно, глупости, потому что тогда – в театре, после спектакля, в салоне машины, в полутьме квартиры, в уюте кровати, – Люба видела, что Арсений все для себя решил. Но жизнь же немного или намного сложнее, чем следование сиюминутным прихотям, а решения даются непросто, обдумываются, передумываются, отрицаются и так далее и тому подобное. Так что эта блядская фотка – не причина, а повод, потому что Арсений, что бы там себе ни нарешал, все еще Любу страшно боится. И правильно делает – произойти может все что угодно, гарантий никто не дает, а Люба не планирует прижимать хвост по первому желанию. Другое дело, готов ли он к такому? Ну нет конечно – Арсений хочет свалить. На лице написано. – Я, наверное, домой поеду. Вот об этом и речь. – Я провожу. Он и правда уходит, на этот раз совсем – жутко медленно, и гораздо легче было бы, если б разорался и хлопнул дверью. А тут – тихо и мирно, по-человечески и так, как никогда бы не сделала Люба. О, Люба бы устроила скандал, конечно. Люба бы, наверное, разнесла все в щепки. Однако Люба бы поступила в других красках, но сутью – точно так же, поэтому все, наверное, правильно. И вообще – кто сказал, что если она кого-то там выбрала, то ее выберут в ответ? Когда такое бывало вообще? И все-таки. Все-таки: – Может, останешься? Арсений уже открыл входную дверь – сучью, конечно же, – и улыбнулся еще раз – своей сучьей улыбкой, потому что лучше бы свалил молча и без гребаного драмтеатра. – Я позвоню. Люба проглотит это наглое вранье, призванное пощадить ее чувства. Телефон-то уверенно проебан. Как он позвонит-то, актер ебучий.

***

– Как день? У Любы нет телефона, но есть ноутбук. А у Костика есть телефон. Так что никаких глобальных препятствий на пути к диалогу с золотым агентом нет. Век цифровизации, как-никак. – То тут, то там, – увлеченно вещал Костик, тарабаня по клавиатуре так, что в динамиках шуршало. – Масоны в восторге. Пустим пиар, первый тираж бахнем через месяц-полтора, я думаю. – Быстро, – оценила Люба, рассматривая результаты своей работы. Пол – чист. Кухня – чиста. Раковина – чиста девственно. Сковородка – в мусорке, платье – тоже, вино – реанимировано. Такую танинность да в канализацию? Ничего святого. – Презентацию планируй чуть раньше, – продолжал распаляться Костик. – И если хочешь знать мое мнение – это будет бомба. Сюжет, конечно, треш, как и всегда, но прям, знаешь, в яблочко. А что касается твоей второй задумки… – Ты, кстати, уволен. – Очень смешно, Люба, – фыркает он, а Люба задумывается, когда это перестала вселять нервный трепет в своего золотого агента. Может быть, тогда, когда пару раз его уже увольняла, а потом напрочь забывала об этом? Вполне возможно. – Так вот, я говорил с издательством… – Не-не, ты реально уволен. – Не выдумывай. – Костик, ты даун? Костик, очевидно, не даун, поэтому пауза затягивается, а динамики шуршат снова, но теперь уже недоуменным пыхтением в трубку. Люба двигает ноутбук ближе. – Ты опять прибухнула что ли? – Мне не нужно прибухивать, чтобы тебя уволить, – раздражается Люба. Люба еще не прибухнула, она только посматривает на нереально танинные остатки вина на дне вчерашней бутылки. Арсений Арсением, а вино требует дегустации. Дождь давно кончился, хотя он совершенно не мешал пассажирам проплывающих под окнами кораблей вываливать на открытые палубы и фотографироваться – даже без зонтов. Теперь людей еще больше, а солнце светит так же ярко, однако уже почти не греет – катится к горизонту, но пока не дает розовых отблесков. Такое, светло-сумеречное что-то. Лиричное до ужаса. Душ освежил голову, уборка заняла руки, письма на почте от интервьюеров и масонов разгрузили мысли. Так что теперь можно вершить правосудие. Правосудие зачастую бывает предвзятым. – Я тебя просила присылать ебучую бритву? – Костик, видимо, от возмущения проглотил воздух. – С каких пор ты ушел в самоволку? – С тех пор, как ты делегировала все решения на меня. – И когда такое было? – Когда ты ушла в запой! – Ой, не надо грязи, – скривилась Люба, рассматривая так и не отдраенный след на оконном стекле. След смотрел в ответ немного едко и с укором. – И в мои семейные дела тоже не надо лезть. Тем более, присылать ебучий подарочный набор! Бритва! Бритва, Костик! Нахера ему еще одна бритва? – Так дело в бритве? – Костик страшно тупил, Люба была слишком трезва для такого идиотизма. – Нет, дело в фотке. Ты вообще где ее отрыл? – У меня не было времени бегать за открыткой, я распечатал из архива. Знаешь что, Люба!.. – У тебя архив с моими семейными фотками? Ты этот что ли, – пощелкала пальцами. – Сталкер сраный? – Ты меня не увольняешь, Люба, – негодовал самым праведным негодованием Костик – золотой агент, педантичный менеджер, находка для писателя. Любе немного стыдно. – Это я увольняюсь! – Ну, увольняйся. – Я потребую три!.. Нет, пять! Пять окладов! Звонок в дверь уже какой-то триггер для нервного спазма в глазах – обоих. Звонок в дверь – и хочется выть, если честно. Ничего хорошего со звонками в дверь пока что в Любиной жизни не происходило. Звонок, блять, в дверь. Сдерет нахер со стены. Или переедет – вот идея, надежная, как швейцарские часы. Костик все это время продолжает причитать, поносить уже изученными наизусть оборотами, сетовать на Любин ужасный характер, на ее неблагодарную натуру, на потребительское отношение. На то, что никогда на свете больше ноги его не будет на ее пороге, что забудет цифры ее номера, а также их последовательность, что никаких денег не стоит такой садизм. Люба все внимательно слушает вперемешку с непрекращающейся трелью звонка. Минуты три слушает, не меньше. Принимает к сведению, кстати – теперь она не только ужасный работодатель, но и откровенный социопат. Поэтому бросает лаконичное: «Повиси на трубке минуту», – и все же идет к двери. Отворяет не глядя. – Думал, ты ушла куда-то. Придурок-Арсений реально выглядит как полный придурок. С пакетом – этого, в принципе, достаточно. С испуганным до одури взглядом, в распахнутом пальто, так что оголенная шея сверкает направо и налево своей бледностью и небольшим красным пятнышком сбоку. И с пакетом. – Шарф забыл? – выгибает бровь Люба. А из недр квартиры все еще слышится Костиков бенефис. – Нет, не забыл. Не шарф, то есть. Точнее, я просто… Люба захлопывает дверь. Пошел нахер потому что. А Костик все орет, так что уши вянут. Люба отключает звук. Потом включает снова. Трель дверного звонка от этого тише не становится. – Костик, заткнись, – устало выдыхает, и Костик – золотой агент, – послушно затыкается. – Давай перенесем разговор. Считай, я набухалась и тебя уволила, а потом забыла. Он все еще что-то возмущенно бурчит, когда Люба закрывает крышку ноутбука. Пропускает про и через себя самый витиеватый мат, на какой только способна. И бредет обратно на звук дверного звонка. Открывает дверь, снова. Арсений все еще с пакетом. – Я зайду? – спрашивает, а Люба помнит, что желание убить – еще не преступление. – Я с дарами. А это интересно. – Какими? – У меня их целый пакет, – это мы уже поняли. – И еще – вот, – белый странный цветочек совсем не выглядит презентабельным даром. Он больше похож на… – Ты его из клумбы выдрал что ли? – Может и выдрал, – внезапно оскорбляется Арсений, и очень хочется хохотнуть, но надо держать лицо. – Ну давай сюда его, романтик херов. Арсений затекает в квартиру не сразу – мнется на пороге, ожидая прямого приглашения, будто они дружно свалились в «Дневники вампира». Люба шаркает тапками на кухню, звенит в шкафчике под столешницей, отгоняя воспоминания, вытаскивает вполне симпатичную вазочку, о существовании которой и не подозревала до сего момента. Заливает водой, пихает туда цветочек. Цветком назвать это сложно. Цветочек. – Ты сорвал мне переговоры, – мстительно врет Люба, а Арсений сжимается, кажется, до размеров атома, и в других обстоятельствах его, может, и можно было пожалеть, но сейчас Люба планирует отыгрываться. И похоже, он это знает. – Ты зачем пришел? – Технически, – заводит свою дуду, – я не уходил. – Да нет, ушел же, – Люба многозначительно кивает на дверь. – Вышел за порог прям. Очень драматично, кстати. – Ну, дальше твоего двора не ушел. Все еще в пальто, с пакетом этим уродским, чутка помятый и виноватый настолько, что хватило бы на всех фашистов мира. Люба благосклонно… ничего не сделала, и Арсений почему-то решил, что зажегся зеленый свет: – Я бы и из подъезда не вышел, но боялся, что ты мне оторвешь голову. – Это разумно, – кивнула Люба. – Да, поэтому я сидел на скамейке. Под тем деревом, оно недалеко от… Неважно. Сидел, видимо, еще и под грибным дождем, потому что на плечах растеклась влага, волосы хоть и не до конца, но потеряли объем, а по коже бежали мурашки, как всегда бывает, когда одежда не до конца просохла. Чаю заварить что ли. – Так чего не ушел «технически»? – бросила она через плечо, гремя банками с чаем. Чая, кстати, опять мало, но, если перемешать все вместе… Смешивать черный и зеленый – это ок? Да покатит. – Не смог, – усилием воли Люба не замирает – много чести. – Вообще, пора привыкнуть. Пару раз пытался, и не вышло. – Я все еще считаю, что сегодня вышло первоклассно. Что в пакете? – Это тоже неважно. Важно другое, – Арсений выдыхает, собираясь, видимо, с духом – Люба увлечена чайником гораздо больше, чем потугами в трепетные речи. – Последнее время импровизация у меня как-то хромает, а вот мудаком быть получается отлично. Поэтому, – какое-то копошение, шорох пакета, знакомый звук страниц, – я написал речь. – Пока под деревом сидел? – Ну да. Наизусть не выучил. Я могу?.. – ну может, конечно, куда деваться-то. Люба кивает. – Так-с. Пауза, которой учат, видимо, только на актерском, а дальше начинается какая-то адовищная хрень под тихий шорох бумажных листов: – В самом начале любых отношений всегда есть момент, когда человек сам решает, влюбляться или нет. И такое решение мало кто принимает осознанно… Эти слова Люба уже где-то слышала. – …Но даже если такое и… произошло, мы всегда должны выбирать, кого пускать в наш мир. Я несовершенен, ты – тоже. Но это не главное – главное, совершенны ли мы друг для друга… И это Люба тоже слышала. Точно. – …Мы соприкоснулись, почувствовали – и что? Теперь из-за моих страхов мы расстанемся и никогда больше не увидим друг друга? И мне придется до конца дней искать ту, что я уже однажды нашел, но испугался и не сумел полюбить? Так, это уже просто наглость. – Что в пакете-то, Арсений? Он сбивается – растерянно, очень глупо и как-то отчаянно что ли. Любу это вполне устраивает – умеешь посылать, умей и ходить. Но, когда она все же оборачивается, сердце вероломно сжимается – он же стоит, понурый весь и пристыженный, теребит свой блокнотик и очень боится сделать неверный шаг. Ему, конечно, невдомек, что только что он сделал просто ебанутый шаг. Речь он написал. Писатель. – Выпечка, – хмыкает самым печальным хмыком на свете. – Мы ж не позавтракали, я и сходил в эту твою пекарню. – Ну бери тарелку, выкладывай круассаны. Я что ль скакать должна? Тарелка берется, круассаны выкладываются, Люба наслаждается всем происходящим из зрительного зала. Может, Костик не очень сильно промахнулся, поднимая тему садизма. Но Люба такова, какая она есть, и чем раньше окружающие это поймут, тем лучше для всех. – Есть что сказать по существу, или продолжишь зачитывать цитаты из интернета? Идиотский ход. Просто идиотский. И Арсений идиот, и Люба тоже, потому что все еще выслушивает этот детский сад, все еще позволяет торчать на своей кухне, все еще дает шанс. Еще хуже – ей все это даже нравится. Ну а как? Любе вот шанс давали, и не один – она этими шансами пользовалась с переменным успехом, но, что уж таить, благодарна за каждый. А что касается цитат… Тут Люба немножечко жестит. Потому что и сама грешит подобным. Арсению, кстати, немного стыдно. А еще прямо сейчас совершается подвиг – видно по глазам. – Я пока сидел… Чем дольше я под этим деревом сидел, тем яснее понимал, что, скорее всего, никуда не уйду. Денек посижу, другой, неделю. Не знаю. Они снова друг напротив друга, за столом, будто и не расходились. Люба закуривает без зазрения совести, хотя кухня пропахнет, пропахнут шторы, одежда – ее и Арсения, – а выветриваться будет очень и очень долго. А Арсений все глядит сквозь дымовую завесу, и Люба все еще не готова… не привыкла, если быть точной, к таким переворотам в грудной клетке. – Наверное, чтобы это понять, нужно было попытаться уйти. Это, конечно, ужас, и ты вправе выставить меня за дверь – хотя ты уже это сделала один раз, – но если предложение остаться еще в силе, то я бы… Я бы очень хотел. Но если ты правда хочешь, чтобы я ушел, я уйду. По крайней мере, до скамейки я точно доберусь. – Это было не предложение, а просьба, – Люба выпускает облачко дыма прямо ему в лицо, и он стоически терпит. И источает необъятное сожаление. Великомученик. – Хотя у обоих вариантов есть срок годности. Он снова смотрит своими этими взглядиками, долго, изучающе, испытывающе. Раскладывает на молекулы будто. Люба вот глаза прячет, потому что еще миг, и она проколется. Впрочем, пауза затягивается ненадолго. – Издеваешься, да? Ну вот, а говорил, совсем ее не знает. Дурак. – Издеваюсь, – соглашается Люба и тушит сигарету. – Так ты останешься? – Если ты позволишь, – усмехается Арсений. – После таких-то выебонов. Ответная улыбка ползет сама собой. Арсений ужасно матерится. Просто ужасно. Можно сказать, это его худший навык. – Ну и чем тогда займемся? – чай льется по чашкам парадоксально обыденно. Ведь и правда будто не расходились. Ну, так кажется. – Будем штудировать мою биографию? – Я бы все-таки позавтракал, – осторожно предлагает Арсений и, видит бог, облегченно выдыхает, когда Люба беспечно пожимает плечами. Арсений останется. Точнее, вначале Люба все-таки выгонит его к чертовой матери – из-за стола, – пока он не снимет верхнюю одежду и не натянет сомнительного вида – зато сухую, – мужскую футболку, подавив вопросы о ее происхождении. Он молча поглотит свой круассан почти за три укуса, потому что сидеть на лавке под деревом – занятие энергозатратное, а терпеть беспрестанные издевки – очень выматывающее. Он недоуменно прослушает бурный диалог с Костиком, слабо втыкая суть, но отчаянно в суть пытаясь. Костика, кстати, Люба все же не уволит. И даже извинится. А Арсений поможет прибраться, заварит еще чаю, сварит зачем-то кофе, будет кружить по квартире в полнейшей бессмысленности, выглядывая в окна, рассматривая книги в стеллажах, но не смея нарушать личного пространства. И расслабится только тогда, когда Люба с тяжелым вздохом цепкой хваткой утащит его в кровать – просто лежать. Лежать, смотреть в потолок и молчать. А потом все же придвинуться ближе едва заметно, и еще и еще раз – и запутаться в крепких теплых объятиях, не до конца осознавая происходящее, потому что очередной выброс эндорфинов – который нормальные люди называют счастьем, – совсем поломает мыслительные процессы. – Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе не хватает того, кого ты никогда не встречал? – ответа не следует, потому что он не нужен, и они оба это понимают. – Мне вот так больше не кажется. Люба расскажет обо всем когда-нибудь обязательно – но не сегодня. Арсений тоже что-нибудь расскажет – но не все. По секрету – или обычной близкой сердцу глупости, – в день – оптимальная доза. Да и вообще, что-то должно оставаться за кадром. А Арсений не уйдет. Глупо пытаться, когда это бесполезно. Еще глупее, когда совсем не хочется.