По щекам падали слёзы

С неба падали листья. То есть, конечно, не с неба, Пугод не настолько глуп, чтобы правда в это верить — падали листья с деревьев, подхваченные ветром или сорванные им же, падали, чтобы украсить голую землю с пожухлевшей травой яркими пятнами: от жёлтых, как солнце, до красных, а порой и совсем тёмных, как спелая вишня. Пугод чувствует себя деревом, которое превращается в голую деревяшку — бесполезную, тусклую, скучную. — Ты же вернёшься? — спрашивает Модди. Тёплыми кончиками пальцев — по щеке за ухо, заправляя отросшую прядь за ухо. Пугод жмурится от ласки, твёрдо обещает: — Вернусь, конечно. Уезжать не хочется; уезжать — оставить на долгие шесть месяцев всю привычную жизнь, близких, друзей, кошку, и, в конце концов, Модди, который не просто родной человек — который часть его самого. — Я горжусь тобой, — в сотый, должно быть, раз повторяет он. Пугод улыбается: сам собой гордится. Ещё бы, стажировка в Оксфорде — да о таком только и мечтать можно! Только на сердце всё равно тяжесть скопилась, и кажется, что он, подобно деревьям, тоже сбрасывает всю листву, оставляя её, яркую и цветную, дома. Предчувствие от этого всего, честно говоря, хреновое, но найти хотя бы одну объективную причину отказаться — нереально. Да и кто в здравом уме от такой чести откажется?! Уж точно не Пугод, который столько сил, бессонных ночей и нервов в это вложил. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я тебя провожал? — Хочу, — честно признаётся он, и всё тело вибрирует от желания на Модди пластом залечь и никуда больше не деваться. — Только тогда я точно никуда не уеду. — А минусы? — шутит тот, и Пугод отказывается сдерживаться: подаётся вперёд, льнёт к нему, обнимает крепко, прижимается щекой в шершавой ткани пальто. Модди заключает его в кольцо надёжных рук, почти баюкает. Произносит шёпотом: — Я буду скучать. — Я тоже, — таким же тоном отвечает Пугод, пока в объятиях тонет, спасения ищет от глухой, заранее проснувшейся тоски. Он не увидит его ещё целых полгода! Не сможет привычно угомониться в безмятежных руках, не сможет гулять, его за руку держа, не сможет, как ребёнок малый, болтать ногами, сидя на столе, пока он ужин готовит; не сможет вообще ничего. И между ними повиснет огромное расстояние, километры и города, и на целых шесть месяцев придётся довольствоваться только переписками и видеозвонками; и Пугод знает, что некоторые годами вынуждены быть вдали друг от друга, но легче от этого знания не становится. — Обещай, что продолжишь меня любить, — глупо, наверное, такое обещание требовать, но Модди не смеётся, Модди серьёзным тоном произносит: — Я тебя никогда не разлюблю, — и в груди от таких слов распускаются цветы сирени, между рёбрами щекочут нежностью, обхватывают лёгкие побегами. — И не мечтай, что когда-нибудь от меня отвяжешься, — издаёт он смешок, греющий воздух. — И не собираюсь, — открещивается от такой перспективы Пугод. — Я планирую надоедать тебе до самой смерти, — задорно улыбается он. — Очень рад, — смеётся Модди. Пугод привстаёт на носочки, ловит его губы, обхватывает за шею, чувствуя на спине родные ладони, притягивающие близко-близко, отпускать не желающие ни в коем разе. И расставаться — правда тяжело, но они друг друга утешают тем, что это не навсегда, всего лишь на полгода, время пролетит — и незаметно станет, как они снова встретятся, и после разлуки любить начнут друг друга ещё сильнее, ведь настоящие чувства от такого только разгораются, если верить Куприну. Только тогда они ещё не знали, что не встретятся больше никогда.

***

У двери дёргается колокольчик, отмечая его появление. Юная девушка за прилавком улыбается ему, звонким голосом спрашивает: — Добрый день! Чем могу помочь? — Мне, пожалуйста, пионы. Вот эти, — Модди указывает на трогательно полураскрытые, ярко-жёлтые, солнечные цветки. — У вас чудесный вкус, вашей избраннице повезло, — делает комплимент флористка и щебечет: — Сколько пионов, хотите букет побольше, поменьше? — Восемь. Услышав ответ, она напрягается, бормочет неловкое «оу», быстро подготавливает заказ и смущённо требует оплату. Модди её поспешные выводы не волнуют — он меланхолично плечами пожимает, мол, со всеми бывает. Такая ошибка, в конце концов, его не трогает, не оскорбляет — некоторым людям просто свойственен позитив, дружелюбное отношение к жизни. Жаль, что человека, который к миру относился так же открыто, больше нет. Жаль, что мир его доверия не оправдал. Восемь жёлтых пионов, уложенные рядом, с окружающим миром гармонируют: и с листвой, частью шелестящей под ногами, частью — залезшей на холодный камень, и солнцем, косыми испуганными лучами всё-таки выглянувших из-за косматых туч и аккуратно попадающим прямо в фотографию. С окружающим миром гармонирует даже Модди — он чувствует себя деревом с опавшими листьями, только вот следующей весной он не зацветёт, потому что его цикл нарушен безвозвратно, неисправимо, потому что из ладного механизма вытащили деталь, которая заставляла сердце биться, а лёгкие — дышать. И это день — как год назад, только тоска — больше, а прощание — навсегда. В который раз — навсегда. И зачем Модди его руку отпустил, зачем не настоял на том, чтобы пойти провожать? Может, удалось у мира отвоевать хоть капельку времени для них, может, удалось бы вообще ход истории переломить. Только горевать о несбывшемся — дело дурное. Модди говорит: — Я скучаю, — и почти слышит «я тоже» в ответ. Проблема лишь в том, что не услышит больше никогда, и никогда до Пугода не дотронётся, никогда под ладонью стук его сердца не почувствует; не ощутит шалых губ на лице и шее, не сможет пальцами в его волосы зарыться, чтобы к себе поближе притянуть. И он не плачет, нет — ещё в прошлом году все глаза выплакал, когда ещё не знал, что способен настолько сильно горевать. Они, вообще-то, в двадцать первом веке живут — и почему, в таком случае, поезд всё ещё способен сойти с рельс?! Только толку возмущаться железными дорогами, если вернуть Пугода это всё равно не сможет, если изменить уже нельзя ничего, и остаётся только воспитывать в себе смирение. И это так глупо, правда, глупо и самонадеянно для человека думать, что ему подвластно всё, что он способен весь мир контролировать и не брать в расчёт крошечные случайности. Вроде подмыва полотна из-за обильных осадков, например. Модди не знает, зачем продолжает себя истязать и приходить на кладбище каждую неделю, просто сегодня — годовщина их последней встречи. Просто в том году он пообещал, что его не разлюбит, а в этом — что никогда не забудет. Его фигура остаётся стоять у могилы, и губы сами собой шевелятся, рассказывая о том, что никогда уже не будет услышано. И ветер подвывал, вторил его горю, только мир — жесток, и хорошего от этого всего Модди уже ничего не ждёт, превращаясь в вечное напряжение и ожидание подвоха во всех вещах. И на душе навечно воцарилась эта тоскливая, тусклая осень, заставляя чувствовать себя голой, некрасивой землёй с пожухлой травой. С неба падали листья.