и заживут цветами наши раны

Не вижу ни начала, ни конца,

Сего кошмара, застланного мглою.

А будет в жизни счастье у лжеца?

Или останется все это лишь мечтою?

- Да, это странно. Этот парень и так в школу ходит через раз, но сейчас для него её как-будто вообще не существует. И как мне только за его пропуски отдуваться? Чертов Акияма! - Ага! Он, конечно, капец какой странный, но не настолько же, чтобы совсем на учебу забить? Месяц пропусков - это явный перебор! - Месяц-ли? По-моему, даже больше. Хотя, я не так давно видела его в школе с какой-то девчушкой. Вроде на крышу шли..? Неважно! Как прогуливаться, так как миленький, а как в известность хотя бы поставить - то всё? - Подождите, но... Разве он не скончался? Несколько пар пытливых глаз с удивлением уставились на студента, выдавшего столь резкое утверждение. Неужели..? - Что? Эна, проходившая рядом, теперь стояла, раскрыв глаза так широко, будто они вот-вот выпадут из чёртовых, давно опухших от слез глазниц. Хотя, кого она обманывает! Она целыми днями кружиться вокруг крыши да его одноклассников, с надеждой узнать что-то новое. С надеждой услышать что-то о нем. Узнать, что с ним все в порядке, и совсем скоро он прибежит, обнимет ее и сходит с ней в их любимую кафешку... Мизуки не отвечал, чёрт, он не отвечал ей! Он даже не заходил в сеть, не давал никаких поводов для того, чтобы Эна вздохнула с облегчением от того, что с ним все в порядке. Пропал со всех радаров, скрылся, убежал и не дал договорить. Не дал собраться мыслями, не дал принять себя и свои чувства, не дал, в конце концов, надежду самому себе! Она злилась. Очень злилась на него и на себя саму. Злилась настолько, что плакала в давно испачканную слезами подушку уже с неделю, не желая принимать происходящее. Разве неделю? Признаться честно, она не знала. Счет времени давно отошёл на второй план. Она не смогла найти нужные слова тогда, когда это так было нужно. Единственный, мать ее за ногу, раз, когда как хлеб насущные слова сделали бы этот мир лучше. А теперь она слышит, что этот придурок погиб. Нет. Ха-ха.... Ха-ха-ха-ха-ха! Ей уже это сниться. Да, точно... Когда же Эна в последний раз спала? Хотя, теперь это неважно... Теперь всё в этой жизни неважно. Ей нужно просто перестать сходить с ума от количества слез и разрывающегося в грудной клетке сердца. Конечно! Тогда все точно... - Я вчера подслушала разговоры наших учителей... Ну, тон у них был какой-то непонятный, но, кажется, они говорили про Акияму и нечто про то, что с ним случилось что-то нехорошее... Подожди, а ты кто? Вопрос остался без ответа. Мизуки... что-то с собой сделал. Осознание резко ударило по голове. Да так, что девушка еле устояла на ногах. Хотелось упасть. Провалиться. Улететь куда-то далеко, где тряпичное тело перестанет вдруг ощущаться таким невероятно тяжелым. Где все чувства закопаются глубоко во вселенной, не оставив даже намека на собственное существование. Погиб? Немыслимо. Но она бежала. Бежала и бежала туда, куда вело её сердце, туда, где пахло сыростью и не высохшими слезами, туда, куда свет теперь перестал падать, обходя злосчастный, окружённый скорбной аурой кусок земной поверхности. Дорога размывалась слезами, глаза будто залиты керосином. Почему, почему, почему, почему... Почему все так происходит?! Она просто хотела принять его, просто хотела поговорить. Хотела ждать, ждать и ждать, всегда ждать его. Но действительно ли она хотела этого? Она сходила с ума от ожидания. Настолько, что сейчас бежала со всех ног, чуть ли не падая и не врезаясь в случайных, ни в чем не виноватых прохожих, лишь бы прекратить эти пытки. Это мытарство сводило ее с ума. - Мизуки! Эна со всей силы колотила дверь его дома. Колотила и утирала рукавом платья слезы и сопли, сочившиеся нескончаемым потоком. - Мизуки! Открой! Открой дверь! Она кричала. Кричала, срывая голос, желая, чтобы ее наконец услышали. Но в ответ тишина. Ни шороха за дверью, никаких признаков жизни. Кровь стынет в жилах, а слезы резко перестают течь. Неужели...? Нет. - Мизуки. Я клянусь... Клянусь, я выломаю эту грёбаную дверь, если ты не откроешь! Она колотит, колотит и колотит несчастную дверь, надеясь на то, что что-то изменится. Но мир это не дешевый мюзикл, а девочка-подросток дверь никак не выломает. Но попробовать ведь стоило. Эна только нервно выдыхает. Что же делать? Что же ей, черт возьми, делать? Лезть через окно? Не вариант, они все закрыты. Выбить их? На крайний случай. Она ведь не вандал, чтобы крушить дом своего любимого друга в состоянии аффекта. Попробовать просто открыть дверь? Ага, и при этом сплясать племенную зумбу, приговаривая "сим-сим откройся", точно. Но тогда почему она слышит этот ужасный, до ужаса противный скрип двери? - Что? Дверь открылась. Она просто открылась. Без лишних уговоров, сотен молитв и крокодильих слез, давно пролитых в стенах дома Шинономе. Что ж, видимо, нечто волшебное в этом холодном, давно прогнившем мире все же осталось. Хотя Эне до сих пор казалось, что она закинулась несколькими пластинками таблеток в очередном порыве истерик, и теперь, совершенно ничего не соображая, смотрит на свои галлюцинации. - Мизуки, ты... Ты здесь? В доме было холодно. Пахло сыростью и чем-то непонятным, чем-то одновременно далеким и близким душе. Создавалось ощущение, будто она ходила по заброшенному зданию, по забытой богом территории, не подающей признаков жизни. Она прошла вперед. Все вокруг кристально чисто, настолько неестественно чисто и сухо, будто тут действительно никто не живет. И только разбитая на кухонном полу тарелка выдает присутствие чего-то живого в этом месте. Но почему от этого не легче? Эна смотрит на осколки, покрытые небольшими пятнами крови. Она не видит в них своего отражения. Она больше ничего не видит и не слышит. Бесконечный табун мыслей сменился на ужасный, проходящийся шинами по мозгу шум. Надо двигаться дальше. Дальняя, с закрытой дверью комната это единственное, куда она бы могла сейчас пойти. Но ей страшно. О, ей так до безумия страшно! Она боится открыть дверь и увидеть там бездыханное, окоченелое тело своего друга, увидеть его и без того бледное лицо в крови, в гнетущей атмосфере смерти. Боится больше никогда не увидеть его улыбки, никогда не сказать ему о том, что она на самом деле, где-то там, глубоко в подкорке сознания, чувствует. Она боится этого до жути. Вся прежняя смелость будто куда-то улетучилась, а коленки подкашивались так предательски сильно, что девушка не была уверенна в том, что вот-вот не упадёт в обморок. - Мизуки, я захожу. Она нажала на ручку двери, и, собравшись с мыслями, наконец распахнула дверь, прикрывая лицо рукой. Темнота. Только стоящий на столе ночник дал немного взглянуть на обстановку в комнате. В воздухе витает запах спирта, железа, перекиси и до боли родных духов. На полу разбросаны заколки, одежда, какие-то кровавые и просто скомканные бумажки, лезвия, карандаши, самые разные упаковки от таблеток, а вон там в углу валяются ножницы. Но самой примечательной деталью было другое: волосы. Они были повсюду. Кудрявые, светло-розовые пряди были кругом, лежали по всему полу, неряшливо переплетаясь между собой, образуя безумный узор, смешанный с остатками уже давно засохшей крови. От темноты и остатков слез у Эны все плывет, и она не сразу замечает комочек, лежащий на кровати. Мизуки. Он лежал весь потрепанный, в одной только черной футболке и шортах с небрежно истерзанными краями. И только тогда, когда Эна простояла в комнате с пару секунд, пытаясь привыкнуть к давящей мгле, он недоуменно вскочил с кровати и поднял на нее свой взгляд. Глаза его были красные, на помятом лице красовались потёртые царапины, на губах были корочки засохшей крови, а от некогда длинных, пышных волос остались только воспоминания: теперь они еле доставали до плеч. Но главное то, что он жив. Господи, он был жив. Был жив-здоров, и прямо сейчас округлившимися удивлёнными глазами смотрел на Эну, застывшую в проходе его комнаты. Или, все же, это все её утопические фантазии, подпитывающие давно съехавшее с катушек подсознание. Но ей плевать. Плевать с высокой колокольни на это, будь это правдой. Она готова жить в этих иллюзиях вечность, если там все будет хорошо. - Мизуки! Она быстро подбежала к нему и, бегло осмотрев его порезы на руках, посейчас ошеломленное лицо и непривычно короткие волосы, нежно обвила его тело, прижимаясь ближе. - Эна... Он прижался к ней в ответ, не находя, что и сказать. Хотя, в таких ситуациях слова ведь не нужны? Они сидели в обнимку, пока Эна рыдала, забыв обо всем вокруг, а Мизуки лишь уткнулся ей носом в голову, поглаживая короткие темные прядки и пытаясь сдержать свои собственные слезы. Нет, он их не заслужил. Свое он давно выплакал. - Я так испугалась, дурак! Закрылся ото всех, отстроил себе стену и-и.. Думаешь, самый умный, да?! Твои одноклассники говорили, что ты умер, умер, Мизуки, умер, понимаешь?! Я.. Я так испугалась! Бросила все уроки и чертовы расспросы, пусть так. Я просто... Она кричала, кричала и кричала на него, захлебываясь собственными слезами. Облегчение сменила злость, а злость сменила печаль. До невозможного ужасная печаль и боль, дотоле сокрытая в глубине и без того раненного сердца под тысячью замками. А он все понимал. Понимал, как ужасно поступил. Понимал, что его примут. Понимал, что не без истерик. Понимал, он так все прекрасно понимал. Но как всегда убежал, испугался, не сумел, сделал больно. Каков же идиот. Он только стыдливо прижимает Эну ближе к себе, утирая собственные слезы, которые предательски потекли с новой силой. Вот же чёрт. - Прости, прости, прости! Я не смог, правда не смог. Я думал, что лучше будет закрыться от вас и дать нам всем время, думал, что мне станет наконец лучше, что я смогу все рационально переосмыслить и прийти к единому решению, посмотреть страху в глаза и обнять вас всех раньше, но, - он окидывает взглядом разбросанные по полу остатки волос и его самобичеваний. Выглядит ужасно. Ужасно жалко. - Я не смог. Я трус, придурок, урод, называй как хочешь - я это знаю. И я знаю, что вы бы меня приняли, сказали бы, что это не имеет значения, и я вам верю, честно верю. Но у меня в душе огромный барьер, и я... - голос его дрожит, а глаза бегают по всей комнате, дабы найти хоть что-то, на что можно отвлечься. - Я нарисовал себе мишень на спине еще тогда, когда начал весь этот цирк. Я не смог пересилить себя, остановить этот театр одного актера сразу же, как только завидел вас... Тебя. Прости. Эна выслушала его оправдание, выслушала и задумалась. Хотя и думать тут нечего. Он потерялся, забылся среди собственноручно выстроенных иллюзий. Сделал больно себе не меньше, чем ей. Она пытается вернуть себе здравость ума, собраться с мыслями и сказать, наконец, что-то стоящее хотя бы сейчас. Это её второй шанс. Последний шанс на счастливый конец. И его она не намерена упускать. Она выпускает его из своей цепкой хватки и берет чужое лицо в ладони, обращая наконец ищущий что-то взгляд на себя. Пустой, до безумия тоскливый взгляд, нуждающийся в поддержке и принятии. Нет, теперь она его точно не упустит. - Конечно приняли бы! Я бы покричала как и сейчас, да, знаю, но суть остается той же! Да мне... Да какая мне разница, что у тебя в штанах, если ты мне нравишься как личность?! Мне нравится твоя любовь к милым вещам, нравится, когда ты наигранно ведёшь себя мило, когда улыбаешься и смеёшься, когда ходишь со мной по магазинам, когда работаешь или просто сидишь без дела, постоянно передразнивая меня в чате. Когда хвалишь мои работы и мило морщишь носик, если парфюм оказался слишком резким. Мне нравится... - Эна на секунду замолкает думая о том, как бы это перефразировать, чтобы не сдать себя с потрохами. - Все в тебе. Мне нравишься ты, Мизуки. Что ж, вышло плохо. Иначе как еще объяснить то, что Мизуки сейчас смотрит на нее так, будто во всех страданиях бездомных котиков со всего мира виновата именно она? А после краснеет. Краснеет, и отводит взгляд куда-то в потолок, пытаясь обдумать сказанные слова. Господи, черт же ее дёрнул такое сказать! - Прости. - Что? Нет, не извиняйся, я просто...! Но договорить она не успевает. Мизуки притягивает ее за голову ближе, прислоняясь своим лбом к ее. Смотрит долго, выжидающе. А Эна только еще пуще краснеет, а ладони становятся подобны водопаду. И он целует. Целует ее неумело, размазано, но так чувственно, так сладко и так чутко, что Эна готова поклясться: она почувствовала все эмоции, все чувства, которые он испытывал и испытывает сейчас. И она целует в ответ. А что она еще могла сделать? Два сердца, наконец, раскрылись друг для друга, вылили всю боль и злость от несправедливого мира и запели, открывая место для новых, совершенно других неопознанных ощущений. Они нехотя отстраняются друг от друга и снова стискивают друг друга в объятиях, решительно пытаясь скрыть красные лица в шеях друг-друга. -Я скучал. Адски скучал, Эна. -Я тоже. Она только целует его куда-то в щеку, прежде чем вновь высвободится от ручных оков и пойти за всем нужным для обработки простейших ран. Это все, конечно, замечательно, но и так оставлять это нельзя. - Готово! Теперь руки укутанного в плед Мизуки были забинтованы, короткие волосы заплетены в небольшой хвостик, дабы не мешались, а на лице красовался розовый пластырь с изображением лепесточков сакуры. А Мизуки только усмехается, смотря на свое отражение в зеркале. - Теперь ты еще более очаровательный, чем обычно! У тебя вместо ран цветочки, разве это не мило? Эна заходится от переполняющих ее чувств, и вновь обнимает Мизуки сбоку, на что тот в очередной раз пускает хриплый смешок. - Знаешь, с твоим приходом у меня будто не только внешние раны затянулись цветами. Эна растерянно на него смотрит, бросая короткое "что?", а он в последний раз целует ее в макушку, прежде чем обессиленно завалиться вместе с ней на кровать. -Ценю и люблю тебя, вот что. Они обязательно обсудят все позже: поговорят о своих чувствах детальнее, решат все проблемы и выберут новые красивые прически, которые можно сделать на коротких волосах; обсудят новинки в магазинах и будут целоваться до тех пор, пока дыхания станет катастрофически не хватать. Но это потом. Всё потом.

И заживут цветами наши раны,

И солнце пуще будет греть.

И разойдутся из сердца туманы,

и вновь все птицы станут громче петь