feelings.

      С самого начала жизнь ставила Лэйн одни лишь подножки. Несчастливое, одинокое детство, проведенное среди обломков детской площадки и многочисленных книг, перетекло в ещё более одинокое, отчаянное отрочество, накрывшее траурной вуалью все её робкие мечты.       Маска отрешенности плотно прилегала к коже, да так, что практически окончательно к ней приросла. Те чувства, наполненные красками и яркостью, покинули её тело, утекая сквозь шифры и иностранные слова.       Поначалу они пульсировали в груди невыплаканной горечью, но затем, затухнув и перегнив, развеялись пеплом по удушающей пустоте.       Так шли годы, погруженные в работу, и эта болезненная преданность делу помогла Лэйн достичь карьерных высот. Голова, загруженная знаниями, постоянно кипела буквально до пара из ушей, и именно это ощущение нужности и полезности давало девушке мотивацию существовать дальше.       Криптография заменила ей прелести многогранности эмоций и чувств, прочно фиксируя всё её внимание. Эта страсть, что клубилась под кожей, это громко стучащее любопытство и нервное, будоражащее предвкушение — вот, ради чего она засыпала и ждала следующий день.       И так было до тех роковых событий, перечеркнувших всё, из-за чего она открывала глаза по утрам.

***

      Всё это время она ошибалась — на самом деле, в ней остались чувства. Первобытные, необузданные, исходящие из самой глубины. И самому сильному из них было одно имя — ненависть.       Она трещала под рёбрами и поднималась к горлу каждый раз, когда Лэйн смотрела на всех этих людей, окружающих её. На генерала, вырубившего прикладом, на громко бросающуюся угрозами Анну, на белокрылого наглого ангела и остальных, недостойных даже упоминания.       Но особенно сильно раздражение пульсировало в висках из-за парня с глупой улыбочкой и весёлыми глазами, не умеющим разговаривать без неуместных ноток флирта.       Он был настырным и легкомысленным, совершенно не вписывающимся в отряд выживших. Какая вообще от него может быть польза, помимо физической силы? В его черепной коробке вообще есть задатки хоть какой-то мозговой активности?       Лучше бы он вместо практики обольщения занимался чем-то действительно полезным.       И лучше бы Лэйн сбросила его ещё тогда, пересекая на снегоходе озеро. Она бы с огромным удовольствием посмотрела, как парень тонет в ледяной воде, неспособный выплыть из-за тяжести одежды и собственного тела.       Хотелось увидеть, как с его лица пропадает эта дурацкая, несуразная ухмылка с дефектами скуловых мышц.       …и она правда пропала.       Когда Лэйн подвергли гипнозу, ярость достигла своего пика. Непреодолимо захотелось убить каждого, кто посмел прикоснуться к рваной, гнойной ране её прошлого.       Но отчего-то на периферии промелькнула мысль, несвойственная воспаленному злобным бешенством сознанию:       «Я думала, ты отличаешься».       Он был с ними заодно: точно также стоял и наблюдал, как в её голове копаются и достают сокровенные, спрятанные по углам воспоминания. Наблюдал, как плохо и тяжело ей было, какой беспомощной она стала против воздействия препарата.       Смотрел, не отрываясь. Не улыбаясь. Не смеясь.       Глубоким, пронзительным взглядом, полным вины и сочувствия.       Он вообще многовато сочувствовал для необременённого интеллектом тяжеловеса. И самое паскудное, что было в этой ситуации — на самом деле Лэйн не думала о нём так. Отчего-то разочарование наполнило всю её грудную клетку, хотя она ненавидела этого парня.       Так почему тогда ожидала от него другого отношения?.. Почему думала, что он другой?..

Ты чувствуешь свет? В себе?

Чувствуешь это пламя?

      Она старалась отстраниться как можно дальше, концентрируя весь негатив, скопившийся за своё непродолжительное нахождение в отряде. Но её злость с легкостью отскакивала от парня, преображаясь в равнодушное терпение.       Грег мягко обволакивал своим вниманием, оказываясь рядом ненавязчиво, осторожно. И когда бдительность девушки ослаблялась, своей контрастной настырностью вытягивал её из пучины одинокого существования.       Стал шутить смешнее, улыбаться мягче, смотреть дольше — и Лэйн с удивлением для себя отметила, что не нашла привычного яростного отклика отвращения.       Не нашла в себе и ненависти к нему — даже намёка на обиду или излюбленное раздражение.       Это напугало её сильнее всего остального.       Ведь отсутствие деструктивных чувств выбивало из колеи — она привыкла к сжатым до скрипа зубам и нахмуренным бровям. Улыбка не шла ей, казалась на лице инородной и уродливой, но Грег в эти моменты смотрел завороженно и с таким счастьем, будто она подарила ему что-то долгожданное и ценное.       Его реакция на неё вызывала у Лэйн ужас.       Парень вёл себя неадекватно, как решила для себя девушка, потому что не могут нормальные люди радоваться таким мелочам. Но Грег не был нормальным.       Ни по её меркам, ни в отряде: не вписывался в окружающую тьму, не сливался с отчужденностью и вечной постной серьёзностью.       Он светился божьим светом, тёплым и мягким, и, по скромному мнению Лэйн, этим намного больше походил на ангела по сравнению с Каином.       И Грегу даже не нужны были крылья — милосердие оседало в полном изгибе губ, западало в ямочки щёк и пряталось в морщинках уголков карих глаз. В горячем прикосновении его кожи девушка начала находить успокоение, и жар его дыхания медленно перекочевал на её скулы, покрывающиеся полупрозрачной розовой глазурью.       Она начала тянуться к нему — медленно, но неотвратимо. Стала искать его взгляд, держаться ближе, задирать голову, чтобы всмотреться в смуглое лицо пристальнее — сама не понимала, что именно хотела там найти, но всегда находила.       Находила и отводила глаза, смущаясь и слушая гулкий стук своего сердца.       И хотя остальные в отряде так и не добились её расположения, Грег всё равно как магнит собирал всех вместе, притягивая к себе и подкупая надёжностью. В качестве генерала он нравился Лэйн намного больше, и каждый раз, когда ему перепадало командование, парень проявлял прекрасные лидерские качества. И даже в такие моменты умудрялся успевать улыбаться ей.       С ним не было комфортно и привычно: Грег напоминал о чём-то давно утерянном, зажигал как фитиль бурю истоптанных мечт и собирал пепел в горсти.       Чтобы затем удобрить этим почву для размышлений и посеять зерно сомнения в том, что тьма в её сердце неисчерпаема. Что что-то в ней и правда безвозвратно отмерло и больше не оживёт.       Ведь между ним и ней бесполезно было воздвигать стены — с его ростом и слаженностью он перемахивал через них в один миг. В постоянной осмотрительности тоже больше не было нужды — Грег успокаивал паранойю в секунды, просто слегка дёрнув бровью в сдерживаемом смешке.       В осторожной хватке его рук, которые с силой и легкостью подхватывали девушку в критические моменты, она таяла по кускам, треская ломаными линиями защиту. Равнодушие перестало быть ей привычно.       По горлу вниз, набухая и разрастаясь в солнечном сплетении, зрело знакомое чувство нетерпения. Грега хотелось расшифровать и понять.       И девушка со скурпулёзностью, страстью и предвкушением принялась изучать новый объект интереса и ожидаемо легкомысленно совсем забыла про осторожность. Её погружение в исследование привело к роковой ошибке: Лэйн не заметила, как вляпалась во влюбленность по самые уши без возможности повернуть назад.       А Грег смотрел на это, на сей раз улыбаясь и заговорщически смотря в сторону, мол, он не причём.       И даже если добился своего — не отступил, не отпустил, не бросил. Наоборот: вцепился крепче, прижал ближе, обнял смелее.       …И целовал так сладко, зажав у очередного угла, скрытого от чужих глаз, что не поплыть от таких поползновений было просто невыполнимой задачей.       Концентрация новообретенной яркости происходящего густела настолько, что кислила во рту и щекотала внизу живота давно забытым напряжением.       Естественно, в какой-то момент граница дозволенного всё-таки была пересечена, а здравый смысл покинул планету ещё раньше, так что остановить этих двоих было некому.       Поэтому первые такие прикосновения возникли под покровом ночи, в тишине её комнаты, прерываемой громкими вздохами. Уединение превратилось в катализатор, побуждая к действиям, и парень сорвался, оголодавший к нежности.       И Лэйн позволила. Открыла его губам свою шею, сняла кофту для блужданий широких ладоней, оголила грудь в плен горячего языка.       Грег целовал, сжимал и трогал так чувственно, грея своим учащенным дыханием её красное от смущения ухо, что она не могла контролировать томление, влагой пропитывающее белье. Он вынуждал её признать в себе это острое и жгучее вожделение на грани с безумием. Вынуждал гореть, слизывая мольбу о большем с пухлых девичьих губ.       А когда Грег покидал комнату, так и не доведя дело до конца, у Лэйн не оставалось сил отказаться от искушения простонать его имя во время очередного эротического сна. Парень сводил с ума, останавливаясь во время ласк со всем своим чёртовым терпением и деликатностью, но она-то видела.       Видела, как его кроет огромной удушающей волной и обдает кипятком в диком желании продолжить. Как он сдерживается, пряча топорщащийся брючный шов, и переводит всё в шутку, усмиряя трясущиеся невыплеснутой страстью руки.       И когда она не выдержала этой электризации звенящего нетерпения, Грег стал готовить её осторожно и постепенно, навещая беспокойные женские грёзы и слизывая между её бёдер лопающиеся пики долгожданного удовольствия.       Он растягивал изнутри, подгадав момент всеобщего отсутствия, и заглушал мягкими губами все несдержанные всхлипы. Затем сгибал пальцы, влажно ведя ими по стенкам, и оглаживал складки лона дразнящими мазками, а Лэйн подбрасывало и выкручивало от вожделения, ведя дымкой беспамятства.       И так по кругу: днём — делать вид, что ничего не происходит, ночью — стонать в смуглую ладонь, закатывая от удовольствия глаза.       Сутки за сутками, часы за часами, в каждой минуте — он один, нескончаемым шифром по верёвкам запутанных мыслей, ускользающий за секунду до догадки.       Незнакомым языком объясняющий непонятные чувства, один сплошной троичный код, настукивающий Морзе азбукой по костям её ключиц.       Грег. Её Грег, не имеющий ответов, не решаемый формулами, не подчиняющийся правилам.       Сломанная аксиома, перевёрнутое кредо, пересмотренный приоритет. Закодированный доступ, неразгаданный кроссворд, потерянный ключ.       Латынь из старинных книг. То самое «безвозвратно отмершее» её души.       И она зацепилась за дьявольский шёпот краем сознания, отдаваясь ему на шаткой кровати под тяжелым вожделенным телом, царапая взбугренные тренированные мышцы спины.       Грела змею на груди, не давая ей сдвинуться, чтобы контролировать каждый выплеск яда, текущий по сосудам. Ведь тьма и гнилостный шлейф враждебности к окружающему миру не уходят так просто и не пропадают навсегда.       Да, Грег пробудил в ней светлые отблески привязанности и веселья, но он не знал, сколько лет до этого она жила в кромешной темноте; сколько лет томилось в ней отвращение и презрение, высокомерная чопорность, жесточайший цинизм.       Поэтому следующим чувством, на которые парень обрёк Лэйн, стала ревность: клубившаяся по нейронам, граничащая с собственничеством — нет, им и являющаяся. И именно из-за этого Кире, имеющей неосторожность сесть на переднее сидение машины рядом с Грегом, доставались самые большие порции кусачих слов даже несмотря на то, что парень никогда не давал ей повода усомниться в своих намерениях.       Иррациональность владела девичьим разумом, окрашивая обычно льдисто-небесную радужку неоново-красным. Лэйн повиновалась вязкой тяге обладать, поэтому стонала ему в губы шипящее, прогорклое «не смей», угрожающе щуря глаза и сжимая его красивую шею тонкими пальцами.

Давит, давит,

Мою шею душит и гладит.

Делили пополам слёзы на глазах,

Мы в чужих телах как ночной кошмар.

       Держала под острыми ноготками судорожно пульсирующую яремную вену, и Грег, соглашаясь на сладкий плен, гулко сглатывал, входя в девушку глубокими резкими толчками; изливался на стройный живот, подчиняясь чужой воле, а Лэйн ощущала, как сильно в этот момент дёргается под её ладонью его адамово яблоко.

На одну ночь

Не отдал бы никому другому. Не могу понять твои загоны.

      Так что становится не очень сложно отследить момент, в который произошёл переход от «не трогай меня» до «не трогай его». Лэйн, сполна напитавшаяся преданностью и поверившая в несгибаемую верность, была готова вгрызаться зубами в чужие глотки, защищая своё. Сражаться за него до смерти, отстаивая озорной изгиб полных губ.       И даже если она упустила книгу, есть кое-что, что она не позволит у неё забрать. Только через её труп.       И все вокруг это чувствуют: перешептываются, когда Грег хмурится и рычит предупреждающее «отойди от неё» точно таким же тоном ревнивца-собственника.       Отсюда сразу становится понятно, кто кого чему научил.        Ведь Лэйн точно так же не знала, сколько боли и горя испытал парень, чтобы теперь делиться своей филантропией, надеждой и чуткостью. Чтобы этого света хватило на них двоих.       Чтобы теперь две противоположности схлестнулись, перемешиваясь и оседая несмываемыми разводами: встали спина к спине, полярно удерживая притяжение, и сражались бок о бок с разрушенной реальностью, пробуя построить что-то новое на обломках былой жизни.       Они находили друг в друге столько абсурдных схожестей, что в моменте путались и сбивались с мыслей, сплетались языками, стонали в унисон и терялись в оргазмах. Смотрели друг другу в глаза и понимали — вот почему всё получилось так, как получилось.       Вот почему он так сильно её раздражал — элементарная проекция и механизм психологических реакций.

Понемногу начинаю думать о похожих,

А меня это злит, я отдуваюсь на прохожих.

Начинаю понимать, что мы с тобой похожи.

      И даже под масками мнимых противоположностей невозможно скрыть, что в их случае подобное притягивается к подобному.       А осознание этого придёт позже, когда возникнет необходимость выбирать между миром и друг другом, и что-то им двоим подсказывает, что выбор будет очевиден.       Так что, при случае, в когтистых лапах апокалипсиса останутся только одни они.